Развитие не спасает от войн: почему мир не зависит от уровня жизни
Главный парадокс современности: бедность ушла в рекордный минимум, но конфликты — на максимуме со времен Второй мировой
БРАЗЗАВИЛЬ—В 1949 году президент США Гарри Трумэн сформулировал смелую концепцию, определившую мировую политику на поколения вперед. По его словам, бедность была не просто гуманитарной проблемой, а угрозой миру во всем мире, при этом лекарством он назвал развитие.
Логика была убедительна своей простотой: повысьте уровень жизни, и риски конфликтов уменьшатся. Спустя годы эта линейная модель, представлявшая развитие путем к стабильности, стала интеллектуальной основой международной помощи.
Но сегодня мир выглядит совсем иначе. Масштабы вооруженных конфликтов достигли уровня, невиданного со времен Второй мировой войны, при этом крайняя нищета сократилась до рекордно низких показателей. В совокупности эти тенденции указывают на то, что пора пересмотреть линейную модель развития и ее базовую логику.
Принято считать, что, согласно формулировкам «Повестки ООН до 2030 года», конфликты подрывают развитие, а бедность и неравенство способствуют конфликтам. Такая оценка подразумевает, что прогресс на одном фронте усиливает успехи на другом, позволяя властям представлять помощь развитию не только моральным императивом, но и стратегической инвестицией, создающей благотворный круг процветания и мира.
Но эта точка зрения всегда больше опиралась на предположения, а не факты. Хотя растущий корпус эмпирических исследований подтверждал негативное влияние конфликтов на экономические показатели, человеческий капитал и институциональный потенциал, доказать связь между развитием и наступлением мира оказалось труднее.
Насколько сильны причинно-следственные связи между развитием и геополитической стабильностью? В моем новом исследовании предлагается отрезвляющий ответ на этот вопрос и показана поразительная асимметрия. Когда вспыхивает конфликт, его влияние на развитие оказывается глубоким и долгосрочным. Если считать в среднем, то время, необходимое для сокращения нанесенного ущерба вполовину (экономисты называют это «периодом полураспада»), составляет почти восемь лет.
Напротив, миротворческий эффект развития мимолетен. Судя по многим параметрам, «период полураспада» улучшенных показателей развития, которые влияют на конфликт, составляет примерно 13 месяцев. Через два года какое-либо измеримое снижение интенсивности конфликтов фактически исчезает.
Такая асимметрия объясняется масштабами ущерба, причиняемого вооруженными конфликтами. Война не просто нарушает привычную жизнь и обеспечение госуслуг; она уничтожает активы, создававшиеся многими поколениями: физическую инфраструктуру, человеческий капитал, работающие институты и базовое общественное доверие, благодаря которому становятся возможны коллективные действия. Политика развития функционирует иначе. Денежные выплаты, поликлиники и ирригационные системы позволяют улучшить жизнь и смягчить недовольство, но они редко меняют базовые политические условия, провоцирующие насилие — тем более в глобальных масштабах.
Политические последствия крайне серьезны. Если программы развития обеспечивают лишь краткосрочное снижение уровня насилия, тогда аргументы, что помощь развитию является инструментом предотвращения конфликтов, оказывают слабее, чем принято считать. Это неудобный вывод для организаций, привыкших оправдывать бюджеты помощи зарубежным странам соображениями безопасности.
Да, аргумент, что инвестиции в развитие сегодня помогают избежать гораздо более высоких затрат на войну завтра, не являются полностью ошибочными. Есть данные, что помощь районам, затронутым конфликтами, позволяет снизить уровень насилия, хотя эффект обычно скромен и не всегда статистически значим. Расходы на развитие можно оправдывать гуманитарными и этическими соображениями, независимо от их стратегического значения, а вот утверждения о том, что устойчивые инвестиции помогают надежно предотвращать или урегулировать вооруженные конфликты, не подтверждаются фактами.
Факты говорят обратное: устойчивое развитие зависит от наличия мира в гораздо большей степени, чем признавалось парадигмой эпохи Трумэна. Предотвращение конфликтов приносит огромную пользу развитию, поскольку каждый год без войны сохраняет годы прогресса, которые в ином случае оказались бы потеряны. Инвестиции в предотвращение конфликтов, включая политическое урегулирование, договоренности о разделе власти и вызывающие доверие мирные процессы, не являются заменой расходам на развитие. Скорее, это их предварительное условие.
Соответственно, мы должны пересмотреть теорию перемен, которая сейчас лежит в основе экономики развития. В развивающихся странах, страдающих от недоверия, низкого качества услуг и регулярного насилия, на первое место надо ставить политическую стабильность и государственную легитимность. Лишь когда появится этот фундамент, институциональные реформы и стабильные расходы на развитие смогут приносить ощутимые результаты.
Все вышесказанное не означает, что Трумэн был неправ, утверждая, что бедность является угрозой для мира во всем мире. Но причинно-следственная связь здесь сложнее, она более асимметрична и больше зависит от обстоятельств, чем предполагается господствующей линейной моделью. Развитие может содействовать поддержанию мира, но менее эффективно как инструмент миротворчества.
Понимание этого различия, конечно, не предполагает отказа от стремлений к развитию. Наоборот, это призыв честно признать ограниченность нынешней модели и заложить основы более реалистичных и эффективных подходов к политике развития.