Министр финансов США: У мира не может быть Китая с профицитом в $1,2 трлн
Китай считает, что за борьбой с дисбалансами скрывается попытка ограничить его промышленную конкурентоспособность
На встрече министров финансов и глав центробанков G20 в Эшвилле 31 августа — 1 сентября все присутствовавшие участники, кроме представителей Китая, поддержали формулировку о необходимости устранять «нерыночные политики и практики, усиливающие дисбалансы». Китайская сторона возразила, поэтому вместо общего коммюнике США опубликовали заявление председателя.
Китай закончил 2025 год с торговым профицитом порядка $1,2 трлн. США это не нравится, и они считают, что размер такого профицита поддерживается промышленными субсидиями, дешевым финансированием и моделью, при которой скорость роста производства больше скорости роста внутреннего потребления.
«У мира не может быть Китая с торговым профицитом в $1,2 трлн», — сказал 30 августа министр финансов США Скотт Бессент.
1 сентября 2026 года, после завершения встречи G20 в Эшвилле, Бессент заявил: «Для нерыночной экономики бесконечно выбрасывать на мировой рынок поток дешевого экспорта — неустойчивая модель».
Дальше он объяснил позицию Вашингтона уже без дипломатии. Китай, по его мнению, пытается компенсировать слабость внутренней экономики экспортом и должен сильнее опираться на внутренний спрос.
Китай задает неудобный встречный вопрос
Не отрицает Пекин и сам объем торгового профицита. Спор его с Вашингтоном начинается уже на этапе определения того, что, собственно, подразумевать под «нерыночной политикой».
Китайская сторона указывает, что согласованного определения данного понятия внутри G20 нет. Напоминает Пекин и о том, что сами США активно используют тарифы, налоговые стимулы, ограничения экспорта технологий и государственную поддержку стратегическим отраслям. И потому, с точки зрения китайской стороны, планка между рыночной конкуренцией и промышленной политикой вводится Вашингтоном слишком выборочно.
Заместитель министра финансов КНР Ляо Мин, выступая 31 августа — 1 сентября непосредственно на встрече G20 в Эшвилле, сформулировал более дипломатичную версию позиции Китая: «G20 должна следовать подлинному многостороннему подходу, прежде всего на уровне координации макроэкономической политики, и содействовать более сильному глобальному росту». Он призвал участников защищать свободную торговлю и создавать условия для свободного движения товаров и капитала.
Но уже 3 сентября представитель Министерства коммерции КНР Хуан Лин ответила Вашингтону на порядок жестче: «Использование G20 для раздувания «экономических дисбалансов» и «избыточных мощностей», по сути, является продвижением протекционизма». По ее словам, такая аргументация становится обоснованием для давления на Китай и способна нарушать глобальные производственные и торговые цепи.
Поэтому спор нельзя уже привести к удобной формуле «Китай субсидирует, США защищают свободный рынок».
Обе крупнейшие экономики мира все более активно «применяют» государство в качестве инструмента промышленной политики. Разница уже не в том, есть ли вмешательство, а в его размахе, инструментах и, главное, в том, кто получает право проводить допустимые границы.
Европа начинает поддерживать американский вопрос
Для торговых партнеров Китая проблема становится измеримой.
В 2025 году ЕС импортировал из Китая товаров на €559,4 млрд, а экспортировал лишь на €199,6 млрд. Дефицит достиг €359,8 млрд. Причем за год европейский экспорт в Китай сократился на 6,5%, а импорт вырос на 6,4%.
Но и тут есть контраргумент Китая — дешевые китайские машины, электроника, батареи и промышленное оборудование одновременно снижают издержки и европейского бизнеса, и потребителей. Так что торговый дефицит сам по себе еще не говорит о нечестной торговле.
Вот это настоящий конфликт G20.
США хотят направить Китай к более интенсивному потреблению. Китай же считает, что Запад старается «приземлить» его конкурентоспособность, когда китайская промышленность наконец оказалась слишком эффективной.
Глобализация равно многополярность?
Здесь, пожалуй, кроется мой главный вопрос к происходящему.
Мы много говорим, что движемся в многополярный мир. Но многополярность становится все сложнее внутри мировой экономики, у которой, как и прежде, очень сильная финансовая гравитация вокруг США.
Государственный долг США уже перевалил за $40 трлн, при этом доллар все еще остается центральной резервной валютой, американский рынок облигаций является фундаментом глобальной финансовой системы, а доступ к долларовой инфраструктуре все еще дает Вашингтону исключительный экономический вес.
И тут же появляются сигналы о том, что другие государства все внимательнее смотрят на собственную зависимость от этой архитектуры. Буквально два дня назад, 2 сентября, Нидерландский центробанк сообщил, что с марта по август перераспределил около 86 тонн своих золотых резервов из Нью-Йорка и Оттавы в пользу Лондона, прямо сказав о необходимости повысить устойчивость к тяжелым кризисам в условиях «растущей геополитической нестабильности». Это не доказательство бегства от доллара или недоверия к США. Но сам факт того, что центральные банки опять задают вопросы, где должны находиться их резервные активы и насколько быстрее они могут ими распорядиться в кризис, наводит на мысль.
Возможно, именно здесь открывается внутреннее противоречие глобализации. Чем более тесно мир «сшивался» торговлей, финансами, технологиями и резервными валютами, тем работоспособнее была его системность. Но та же взаимозависимость одновременно создавала и точки уязвимости. МВФ сегодня прямо говорит о таком компромиссе: специализация и масштаб увеличивают выгоды мировой торговли, но одновременно создают экономическую зависимость, от которой все более стремятся избавиться.
И Китай в этой системе не просто посторонний наблюдатель. Это постоянный член Совета Безопасности ООН, вторая экономика мира и один из основных участников институтов, на которых десятилетиями формировался существующий мировой порядок.
Поэтому, возможно, главный вызов для США не в том, что Китай не понимает правила игры. Наоборот, Китай понимает их слишком хорошо. И теперь вопрос заключается в том, сможет ли он использовать существующие правила мировой экономики эффективнее тех, кто когда-то во многом эти правила формировал.