Что нам завещал Герольд Бельгер

В понедельник, 16 марта, в Алматы, в Национальной библиотеке РК состоялась встреча казахстанской интеллигенции, посвященная памяти Герольда Бельгера, который ушёл из жизни 40 дней назад. О своём учителе вспоминает кинорежиссёр и писатель Ермек Турсунов

Герольд Бельгер.

Вот и провели мы сорок дней. И теперь я могу говорить.

Поначалу трудно было. Не было мыслей. Не было слов. Даже чувств каких-то особенных. Ничего не было. Ступор. Ну, и потом следовало как-то собраться, достойно провести похороны, а потом уже...

Потом, может, выпить. Выговориться. Поплакать. Но не плакалось. Не пилось. И не говорилось. А что говорить, когда уходит отец?  

Всё слишком свежо. Память выхватывает какие-то эпизоды. Совсем живые. И голос все ещё рядом. Дернешься по привычке к телефону, а звонить-то некому…

Помню, приехал забирать его из больницы после пятого инфаркта. Зашел в фойе. Сидит на скамеечке, ждёт. И… какой-то он другой стал, что ли? Как-то съёжился весь. И без того невысокий, щуплый, а тут - ну совсем мальчишка. Только глаза и остались. Смотрит, как обычно, прямо. Твёрдо. Я пытаюсь взбодрить, подтруниваю по-казахски:

- Что это вы, Гер-ага, зачастили сюда? Решили коллекционировать инфаркты?

- Аха, – отзывается, – мне тут врачи сказали, что рекорд принадлежит какому-то архитектору, у него было шесть. Вот, думаю, если так дальше пойдет, то смогу побить.

- Лучше не стоит, – говорю.

И идем дальше. Ме-е-едленно. Шаг-два, остановились, подышали. Чувствую, рука его дрожит от напряжения. А до машины еще метров тридцать.

Что такое тридцать метров в обычной жизни? Не замечаешь. А тут каждый шаг на морально-волевых. Ну, и мысли в голову лезут.  Всякие.

Что остается делать? Посмеиваюсь, глупо ерничаю, а на душе паскудно.

Наконец дошли. Открываю дверь, чтоб подсадить, и тут он мне на ухо, осторожно так, но внятно:

- Если что – положишь рядом с друзьями.

Как ледяной водой окатил. Я остолбенел. Выпучился на него остолопом, а он серьезно так:

- Где Аскар (Аскар Сулейменов. - F) лежит. Ну, и все остальные. Хотелось бы где-нибудь рядышком…

Тут мое зубоскальство и кончилось. И игривое настроение куда-то испарилось. До дома доехали молча. 

…Через пару дней, не сказав никому ни слова, по-воровски, я все-таки заставил себя поехать на Кенсай.

Долго бродил там меж оградок в кладбищенской тиши. Вчитывался в надписи, вглядывался в лица. Вся недавняя наша история покоится здесь. Тяжелые ощущения. Даже и не поймешь – что чувствуешь. Пытаешься осмыслить. Ничего путного не выходит. Столько имен! И за каждым именем – дорога. И все эти дороги сошлись на этих холмах.

Многих знал. Общался. Славные были люди.

И словно оживали они на миг. Выплывали из памяти. Возле некоторых я останавливался, мысленно разговаривал.

Так и протоптался до вечера. Вымотался, но Аскара так и не нашел. Поспрашивал там у служителей. Никто не знает. Да и когда Аскар ушел? В 92-м? Вроде бы не так давно, а уж не осталось мест на старом Кенсае. Да и на новом тесно. Впритык.

Вернулся домой и наутро поперся к Бельгеру.

Сидит, как обычно. «Шкрябает».

- Что? – спрашиваю.

- Чепуха (заметки Герольда Бельгера «Плетенье чепухи». - F).

- Ммм. Может, издадим отдельной книгой?

- Хорошо бы. Тома на четыре наберется.

- Но вначале надо разобраться с «Избранным», – говорю.

- Да, – соглашается. – Надо бы.

И, слава богу, забылся Кенсай. Рано о нем думать, решил я. И выкинул все плохое из головы.

И мы взялись за «Избранное». Стали собирать. Не сказать, чтобы долго провозились. У него же всё по-немецки, всё по полочкам. Сложилась довольно приличная книжка. Что-то я убрал, что-то попросил добавить. Обычная работа. Но мысль моя была: пусть эта – семьдесят пятая книга – согреет ему сердце. Издерганное, изорванное, измученное его сердце.

Рукопись повезли в Гонконг и где-то там, на границе с Китаем, в очень приличной типографии отпечатали ручным способом.

Как он  радовался! Пацан пацаном.

А потом уже взялись за «Чепуху». Планировали два тома в этом году и два в следующем.

Не успели.

Я не могу утверждать о том, что знал его лучше всех. Но у нас был какой-то свой особый разговор, который начался лет двадцать назад. А может? и больше. Тогда еще союз писателей был Союзом писателей. Тогда еще Алма-Ата была Алма-Атой. Тогда вроде и люди вроде были светлее, что ли. А может, я это уже просто выдумываю. Хотя нет. Так оно и было на самом деле. Город был городом, а люди по большей части были людьми.

Так вот, сидели мы в том самом Союзе писателей с незабвенным Акселеу Сейдимбековым в одном кабинете и готовили к выпуску альманах «Алем» от коллегии по литературному переводу. Помнится, я тогда работал над философским трактатом Шакарима «Три истины» («Уш анык»). Заодно выписывал в отдельную тетрадку непереводимые казахские идиомы и сложные обороты. И когда у меня накопилась солидная подборка «непереводимостей», я поехал к Бельгеру по настоянию того же Акселеу-ага. Он так и сказал: «Иди к нему. Никто, кроме Бельгера, в этом не разберется».

 Так оно и случилось. Просидели мы над моими записями несколько часов. Герольд Карлович произвел на меня серьезное  впечатление. Односложные слова он щелкал как орешки, а поговорки и обороты сопровождал подробными комментариями. Из того разговора я узнал, что одних только лошадиных мастей у нас свыше шестидесяти. В русском языке некоторых мастей просто не существует. Объясняется это легко.

Вот у нас снег просто белый. А у северных народов у снега сотни оттенков. Так что, как правильнее по-казахски будет «каурый», я до сих пор не знаю. Существует несколько вариантов. Да и вообще  переводить, оказывается, надо не слова и фразы, а – мысли и понятия. А за каждым понятием, как правило, стоит мировосприятие целого народа.

Ну вот, скажем, в одном из ауэзовских рассказов автор сравнивает мужскую красоту с благородной статью жеребца. Если переводить подстрочно, то по-русски это прозвучит не совсем корректно. И таких примеров – миллион.

 …Но что-то я отвлекся. Все это, конечно, интересно, но это так – частности литературной кухни. Важно, что тогда завязался диалог. И длился он, получается, аж до 7 февраля 2015 года.

Я знаю, что  круг общения у Гер-ага был невероятно большой, и каждому есть что рассказать. Ведь все к нему шли. И всем нам он был отцом: и правым, и неправым, и белым, и черным, и пушистым, и колючим, и настоящим, и фальшивым. А когда отцы уходят, трудно подобрать правильные слова. Ты только чувствуешь, как от тебя откалывается кусок жизни. И его уже не приспособить назад. Не пришить и не приклеить. Вот такая вот беда.

И вот теперь, постепенно возвращаясь из внутреннего оцепенения, когда пытаешься без слез и соплей ответить на вопрос – что же ушло вместе с Бельгером, что он унес с собой, становится совсем грустно.

Мне думается, мы потеряли Совесть. Мы потеряли Достоинство. Честь. Мудрость. Скромность. Все, что составляло многовековой нравственный кодекс Человека.

Дело в том, что Бельгер был в каком-то смысле шыракшы. Это такой – смотритель. Хранитель. Его миссия – следить за тем, чтобы огонь святого места не погас. Люди приходят к нему, чтобы очиститься. Помолиться. Исповедоваться. Вспомнить былое. И это очень важное дело. Далеко не каждому оно по плечу.

К сожалению, нынче на авансцене, переливаясь буйными красками, пестрит визгливый и отдающий пошлостью актуалитет. В цене приспособленчество и ушлаганство, выдаваемое за предприимчивость. Изворотливость и притворство, выдаваемые за прозорливость и жертвенность. Наблюдать все это прискорбно. Нация теряет свой облик. Кровь пожижела. На виду те, у кого громче голос и крепче желудок. И это в купе с дремучим невежеством и отдаленным представлением о культуре. Как правило, все это сдобрено порцией извращенного понимания ислама. Или же наоборот – слепым поклонением Западу. По сути это – две крайности. Они не имеют точек соприкосновения, хотя и сосуществуют в одной реальности.

Время выбирает своих героев. Историческая ситуация выталкивает на поверхность тех, чья биография характеризует эпоху. Время неразрывно связывается с именем конкретной личности, и эта личность олицетворяет время.

Произнесем, к примеру, вслух: «Бауржан Момыш-улы» - и перед глазами возникает образ непоколебимого героя, батыра, искусного полководца. Или вспомним: «Каныш Сатпаев» - и перед нами предстает великий ученый. И так – со всеми. Алия, МаншукЧокан. Мустафа. Алихан. И туда – вглубь веков. Абылай. Джанибек, Керей… Да боже мой, всех разве перечислишь! Много их было. Много.

А чем характерно наше время?

Громкими процессами.

Какие имена первыми всплывают в памяти?

Рахат. Храпунов. Аблязов… И тут же –  Заманбек. Алтынбек

И список каждый раз пополняется. События криминального характера, позорные разоблачения давно уже перестали восприниматься как нонсенс и приобрели характер будничных событий в ленте новостей. Такая вот примета времени.

А что это значит в концептуальном смысле?

Ушли Аксакалы. Носители нравственного кода. Вместе с ними ушел наш многовековой нравственный кодекс Гражданина. На смену им, в порядке очередности, пришли просто люди преклонного возраста,  подрастерявшие за последние двадцать с небольшим лет остатки человеческого достоинства. Речи их начинаются с привычной мантры: «Благодаря Елбасы». Видим мы это практически каждый день. Как им верить?

Если честно, много чего разного произошло в нашей стране благодаря елбасы. Есть там, конечно, что достойно уважения, и есть просчеты с мутным шлейфом. Особенно это чувствуется в последнее время. Атмосфера какая-то удушливая стала. Приторная на слух и горьковая на вкус. Елея многовато. Он разлился по всем властным коридорам, и на нем уже многие поскользнулись, попадали и расшибли себе лбы. Впрочем, иные приспособились и вполне благополучно скользят. В основном – по склону вверх. Плохое во всем этом то, что разговоры наши снова переместились на кухни.

К чему я все это говорю?

К тому, что Гер-ага относился к власти с определенной долей скепсиса. При этом он скорее сочувствовал, чем злорадствовал. Можно сказать, даже досадовал. А это – важно. В этом смысле наши мысли во многом совпадали. Я тоже вижу, что корабль наш прочно сел на мель, в нем завелись крысы, хочется помочь, а как? Пиратам так нравится больше. Им невыгодно, чтобы команда взялась за ум и осознала, что так дальше нельзя. Что пора штопать дыры и плыть дальше. Что надо как-то спасать положение, а иначе «дело совсем швах» (бельгеровское выражение. – Е.Т.). И тут не время на деление на правых и на левых, на казахов и неказахов, на настоящих казахов и шала-казахов. Дело в том, что все мы – на одном корабле, и пора уже, наконец, понять, что только вместе мы можем сдвинуться с места. А что касается  «самых умных», то у них давно уже заготовлены запасные шлюпки, и всё своё добро они загодя перевезли и аккуратно попрятали за бугром. Так что их мало что тут держит. Они в любую минуту попрыгают в свои лодки и «свалят отсюдова» налегке. Иные уже свалили и корчат нам «оттудова» всякие рожицы.

Ну, хватит. Всё это не новость и по сто раз говорено. Надоело уже. Важны ответы на вопросы: что делать и как спасать положение?

Вот что думал по этому поводу Бельгер.

В наших разговорах Герольд Карлович предлагал, во-первых, отказаться от маркировки. То есть – писать в паспортах: казах. Всем. Как в Америке. Там ведь у всех в паспортах стоит: американец. Гражданин Америки. Как в Израиле, между прочим. В Канаде. Это объединяет. Не бывает шала-евреев или шала-американцев. Там уже дальше, пожалуйста, делитесь. Обычаи надо чтить. Это свято. А в общем все – граждане одной страны. Полагаю, это разумно. Никто наши жузы и роды не отменит, но в целом мы – один этнос. Крохотный, правда. Миллионов десять по всему миру. И Родина у нас – одна, слава богу. У многих этой родины вообще  нет. Возьмите, к примеру, тех же курдов. Их около сорока миллионов бродит по свету. Или цыган. Тибетцев.

Далее.

Бельгер хотел, чтобы экономика не довлела над культурой. Платоновский взгляд. Резон в том, что никакая самая распрекрасная и богатая экономика не определяет уровень общей культуры. Наоборот, культура определяет сознание нации и государства в целом. Она имеет определяющее значение. А коли так, то самым главным человеком в обществе является – Учитель. И это понятно. Вторым – Поэт. Носитель Слова. Не те стихоплеты и словоблуды, что превращают любое заседание «Нур Отана» в день рождения, а  Подлинный хранитель национального кода. Мыслитель. Философ. Художник. Человек, которому народ доверит говорить от своего имени. Махамбет. Гёте. Абай.

Третьим – Лекарь. Врач.

И только потом – казначей.

Десятым в этом перечне должен быть – правитель. Он стоит перед  виночерпием.

У нас же этот список перевернут. И это не есть хорошо.

Так говорил Бельгер.

Мно-о-ого о чем нам тепло толковалось в нашем долгом разговоре. И после каждой такой встречи оставалось приятное послевкусие, будто попил воды в горном ручье. А теперь я почему-то говорю обо всем в прошедшем времени. Непривычно, ей-богу. Так я о нем еще никогда не говорил. Даже сейчас состояние какое-то непонятное. Все произошло слишком быстро. Помню лишь фрагментами.

Шестнадцать дней комы. Томительное ожидание: проснется – не проснется?

На семнадцатый приехала из Москвы дочь Ира. Он, словно ждал ее, вдруг открыл глаза. Улыбнулся - и всё...

Потом – похороны. Народу битком в ауэзовском театре.

Потом – Кенсай. Подобрали место. Как он и хотел: рядом с друзьями. Неподалеку, шагах в двадцати, Кадыр Мырзалиев.

Потом ас – поминки. Люди что-то говорили. Вспоминали по-доброму. А мозг отказывался принимать простую, казалось бы, вещь: Его больше нет. Я сам опускал его в могилу.

Нет. Не принимается. Какая-то странная блокировка сознания. Наверное, нужно время, чтобы, наконец, дошло.

Что остается нам?

Память. Как завещание.

Эта славная жизнь начиналась очень горько. С несправедливости и ссылки. Затем был путь беспримерного мужества и борьбы с болезнями и косностью. Затем – долгая писательская дорога. Миллионы исписанных страниц, сотни тысяч слов. Мыслей. Откровений. Заканчивалась эта жизнь в атмосфере всеобщего признания и почитания. И теперь уже можно с уверенностью говорить о том, что это была прекрасная жизнь. Честная. Достойная. Уникальная.

Что я еще могу сказать?

Он всех нас любил. Он всем нам завещал быть людьми. Несмотря ни на что. Наверное, это самая трудная задача в жизни каждого. Сохранить в себе человека. Бельгеру это удалось. Получится ли у нас? 

: Если вы обнаружили ошибку или опечатку, выделите фрагмент текста с ошибкой и нажмите CTRL+Enter
22037 просмотров
Поделиться этой публикацией в соцсетях:
Об авторе:
Загрузка...
3 августа родились
Лейла Музапарова
проектный менеджер представительства Фонда Розы Люксембург в Центральной Азии
Самые Интересные

Орфографическая ошибка в тексте:

Отмена Отправить