Почему западные звезды становятся «невидимыми» в азиатских проектах
Канны-2026: как глобализация меняет фестивальное кино
Специальный корреспондент Forbes Kazakhstan Татьяна Розенштайн продолжает следить за премьерами Каннского кинофестиваля. На этот раз в центре ее внимания оказались сразу несколько азиатских картин, а также проекты постановщиков, которые по тем или иным причинам не могут снимать фильмы у себя на родине.
Новые деньги, новое кино
Помните «випов» из второго сезона «Игры в кальмара»? Белые западные мужчины (и женщина) в черно-золотых масках, развалившись на диванах с бокалами шампанского, наблюдают, как корейские бедняки убивают друг друга ради денег. Персонажи вышли гротескными, почти карикатурными. Возможно режиссер с помощью этой сюжетной линии и не хотел делать политических заявлений про преимущество одной расы над другой, или сделал это не слишком явно. И все равно, сериал главным образом подчеркивал мысль про анонимность денег и про то, как богатство превращает чужое страдание в зрелище. Однако столь грубые стереотипы вызвали дискуссии, а гротескные сцены выглядели как зеркало, направленное в зал.
Его отражение дошло до Каннского кинофестиваля, в конкурс которого вошла картина корейского режиссера На Хон-джина «Надежда». Сюжет развивается в небольшом поселении под названием Надежда, в котором местная полиция неожиданно начинает находить трупы животных и людей. В процессе повествования выясняется, что в мирный уголок залетели то ли монстры, то ли инопланетяне.
Вся картина строится на погоне жителей деревни во главе с шерифом Бум-соком за монстрами и монстров — за людьми. До Каннской премьеры было известно, что в картине снялись известные актеры Майкл Фассбендер и Алисия Викандер. Однако зрители тщетно пытались найти их лица на экране. Западные звезды сыграли пришельцев с планеты Гх’эрту, говорящих на какой-то смеси корейского и сербохорватского языков. И из-за компьютерного грима их невозможно было узнать. То есть, на этот раз монстров, вредящих простым корейцам, замаскировали лучше, чем «випов» в «Игре Кальмара».
Зачем это было нужно Викандер и Фассбендеру? В реальной жизни они — супруги. На пресс-конференции Фассбендер объяснил свое участие одной фразой: «Жена велела». Викандер выразилась многословнее, ответив, что влюбилась в корейское кино на Пусанском кинофестивале и давно искала возможность сыграть у корейского режиссера, а тут подвернулась работа. Похоже, что на данном этапе западным актерам позволено войти в корейскую киноиндустрию только в таком амплуа.
Известное издание Variety осторожно намекнуло, что в этом кастинге «при желании можно разглядеть инверсию того, как Голливуд обращался с азиатскими актерами». И фильм продемонстрировал механизм работы современных форм продюсирования, вытесняющих традиционное студийное кино и Голливуд.
«Надежда» — первый фильм На Хон-джина за десять лет и, по сути, является типичным коммерческим проектом, когда широкоэкранное корейское кино обычно повествует о катастрофах, вирусах и зомби. €30-миллионный бюджет картины стал одним из самых больших в истории корейской киноиндустрии и местный прокат не смог бы покрыть и половины затрат на съемки, поэтому западные звезды стали не столько творческим выбором, сколько финансовым инструментом и ключом к международным продажам. Их появление в титрах ускорило покупку картины в США, Великобритании, Австралии, а также через платформу Mubi в латиноамериканских странах.
Еще один спорный вопрос: «Как такой фильм попал в основной конкурс Каннского кинофестиваля, программа которого большей частью состоит из социально проблемных сюжетов, политической тематики, тихих драм и ярких художественных экспериментов?». Похоже, что на фоне резких изменений в киноиндустрии и организаторы кинофестиваля зондируют почву, где сегодня проходят границы фестивального кино.
Лекция о современных ценностях
Пять лет назад японец Рюсукэ Хамагути привез на Каннский кинофестиваль фильм «Веди мою машину», снятый за $1,5 млн. После Каннской премьеры картина получила «Оскара», была куплена по всему миру и заработала больше $15 млн, многократно окупив свое производство. Кинокритики уже тогда обратили внимание, что диалоги в фильме велись на девяти языках, а героев сыграли не только японские актеры, но и их коллеги из Кореи, Филиппин и Китая, хотя финансирование оставалось целиком японским. В этом году Хамагути пошел дальше. Его новый фильм «Внезапно» снят в Париже на французском и японском языках, с японскими и французскими актерами. Финансовая конструкция здесь поменялась: в финансировании участвовали Франция, Япония, Германия и Бельгия. И уже к каннской премьере фильм был куплен в пятнадцати странах.
Французская актриса Вирджини Эфира выучила для «Внезапно» японский язык, а японка Тао Окамото говорит по-французски. Фильм рассказывает о доме для престарелых, где внедряется метод Humanitude — французская техника ухода за пожилыми, экспортированная в Японию и ставящая в основу принцип человеческого достоинства.
По сути, фильм затрагивает философский вопрос о том, что значит достойно умереть на Западе или на Востоке, в системе, в которой готовы платить за все равно быстроумирающих пациентов, чем за стариков, которых можно поставить на ноги. Однако режиссер идет дальше, пытаясь найти причины в разлагающейся системе капитализма. В сущности, сам фильм смотрится как лекция о современных ценностях и системе, из-за которой деградирует жизнь людей. В одной из центральных сцен цитируется марксистская логика воспроизводства рабочей силы, при которой капиталистическая система работает, пока стоимость воспроизводства остается низкой, а работник за минимум оплаты мог выжить и произвести следующее поколение работников. Но сейчас, когда жилье, образование и уход за детьми стали дорогими, а минимум перестал покрывать даже базовую жизнь, люди перестали заводить детей. Так, капитализм ломает свой собственный механизм. Получается, чтобы рассказать миру о деградации общества и капитализме, разрушающем его, нужно продать этот фильм по законам того же капитализма.
Кино из ссылки
Финансовая необходимость не является единственной причиной, которая определяет мировые тренды в кино. Другая причина — новая прослойка режиссеров, которая из-за политических мотивов вынуждена жить в изгнании. Один из таких примеров — иранец Асгар Фархади, который в 2023 покинул Иран, после того как публично объявил, что не будет снимать на родине, пока в стране действует запрет изображать женщин без хиджаба на экране. В этом году Фархади уже в пятый раз участвует в основном конкурсе Канн с картиной «Параллельные истории» и это полностью французский фильм, вольно основанный на «Декалоге» Кесьлёвского, с участием Изабель Юппер, Вирджини Эфира, Венсаном Касселем и Катрин Денёв.
Режиссер, которому собственная страна закрыла двери, свободно снимает о вуайеризме, моральных дилеммах и людях, подглядывающих друг за другом из окон парижских квартир. В биографии Фархади уже был фильм «Le Passé» снятый в 2013 году во Франции по приглашению французских продюсеров. Но десять-пятнадцать лет назад такие фильмы читались как творческие эксперименты. Сегодня подобные проекты — рабочая схема. Нынешний конкурс пестрит ими.
Это и поляк Павел Павликовский, который снимает «Отечество» про Германию, на немецком языке и с немецкими актерами или румын Кристиан Мунджиу, привезший в Канны свой англоязычный дебют «Фьорд» со смешанным актерским составом, снятый про норвежское общество.
Продолжением этой схемы является работа российского режиссера Кантемира Балагова, черкеса по происхождению, который уехал из России в США в 2022 году после начала военных действий в Украине. Сначала Балагов планировал снять свой фильм в Нальчике, но, оказавшись в эмиграции, выяснил, что в Нью-Джерси живет одна из крупнейших черкесских диаспор в мире, которые являются потомками народа из бывшей Российской империи. В его новой ленте «Варенье из бабочек» главу черкесской семьи в Ньюарке играет ирландский актер Барри Киган, а его сестру — американка Райли Кио. Фильм снят на английском и черкесском, с финансированием из Франции, Германии, Бельгии и США. Когда в 2019 года Балагов снял «Дылду» на русском языке и без единого имени, знакомого западному зрителю, он получил за нее два Каннских приза, а сам фильм вышел в 25 странах и собрал около $2 млн в мировом прокате. Нынешняя работа — международный проект с узнаваемыми именами, и как это скажется на продажах картины, станет известно осенью, когда она выйдет на мировые экраны.
Голливудские студии, может быть, переживают кризис, но фестивальный экран из-за этого не опустел. Его заняли проекты с новыми схемами финансирования, результатом глобализации и желанием творить вне границ и политических ограничений.