ИИ-революция и уровень жизни: как темпы роста меняют будущее поколений

ВАШИНГТОН — В конце 2022 года на сцену ворвался ChatGPT компании OpenAI, и с тех пор экономисты и комментаторы обсуждают возможное влияние генеративного искусственного интеллекта (ИИ) на производительность. Но с культурно-политической точки зрения полезно задаться нормативно-теоретическим вопросом: а каких темпов роста производительности в принципе должно желать общество?

Экономические потрясения, сопровождающие быстрый рост производительности, могут быть болезненными. Например, промышленная революция в Британии привела к стагнации или снижению средних зарплат в течение как минимум двух последних десятилетий XVIII века, а некоторые экономисты утверждают, что потребовалось ещё несколько десятилетий, чтобы индустриализация начала повышать уровень жизни рабочих. В некоторых профессиях резко упала реальная зарплата, а многие уволенные работники годами мучились с поиском работы. Социальные последствия оказались колоссальны. Люди устремились в перенаселенные города, где не было чистой питьевой воды и адекватных санитарных условий. Свирепствовали болезни. Работа на фабриках была опасной. Рабочие возмущались.

Неудивительно, что роман «Оливер Твист» и «Коммунистический манифест» были опубликованы — с разницей в десять лет — именно в этот период потрясений. Чарльз Диккенс был яростным критиком бедности, рабочих домов и плохих санитарных условий в викторианском Лондоне. А Карл Маркс бродил по улицам диккенсовского Лондона, обычно занимаясь в читальном зале Британского музея и лично наблюдая, как технологии до основания потрясают общество.

Когда в 1848 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали, что «постоянные перевороты в орудиях производства» вызывают изменения во «всей совокупности общественных отношений», они не теоретизировали; они описывали то, что видели из собственного окна: «всё застойное испаряется».

Но в то же время объемы выпуска на каждого работника являются ключевым мотором повышения уровня жизни в долгосрочной перспективе, поэтому соблазнительно утверждать, что мы должны стремиться к максимально быстрым темпам роста производительности. Повышение уровня жизни означает, что появятся новые и более эффективные лекарства, рабочие места станут безопасней, а жизнь — дольше, будет больше свободного времени.

Кажущиеся небольшими изменения темпов роста могут привести к огромному экономическому эффекту. Темпы роста производительности равнялись примерно 3% на пике цифровой революции в 1990-х, а после мирового финансового кризиса 2008 года колебались около 1,5%. В первом случае уровень жизни американцев удалось бы удвоить за 24 года, а во втором — за 47 лет.

Чтобы найти правильный баланс между ущербом от экономических и социальных потрясений и пользой от быстрого роста производительности и стандартов жизни, надо рассмотреть три ключевых вопроса.

Во-первых, граждане и власти должны определить критерии оптимальности. В чем цель? Добиться максимально быстрого роста совокупного экономического выпуска? Или же быстро повысить доходы, не допуская скачка бедности или долгосрочной безработицы? Или, возможно, они захотят применить совершенно иной подход, например, попытаться спрогнозировать все возможные сценарии и с помощью мер экономической политики улучшить худший из них.

Второй вопрос — уровень жизни будущих поколений. Многие жители американского «Ржавого пояса», наверное, предпочли бы, чтобы в предыдущие десятилетия темпы роста производительности были медленнее, потому что это смягчило бы удар от потери рабочих мест в промышленности.

Но все мы, живущие сегодня, должны радоваться тому, что наша жизнь намного лучше, чем она могла бы быть, если бы наши предки резко затормозили, скажем, во время Второй промышленной революции, которая началась в конце XIX века и принесла с собой электрификацию, телеграф, доменные печи и массовое производство.

Последний вопрос — темпы технического прогресса. Чем он быстрее, тем выше уровень социальной нестабильности и тем сложнее уволенным работникам находить новую работу. Хотя Британия в XVIII веке не была готова к быстрому внедрению механизированного фабричного производства, я, пожалуй, отмечу (хотя это, конечно, спорно), что Америка сравнительно хорошо справилась с переменами информационной эпохи в конце XX века. Будет ли ИИ-революция больше похожа на первую или вторую?

Одна из причин, почему США справились с технологическими переменами в конце XX века лучше, чем Великобритания в конце XVIII-го, в улучшении экономической политики, включая создание системы соцзащиты и расширение доступа к образованию. Благодаря этим мерам США, Великобритания и другие развитые страны гораздо лучше подготовлены к управлению даже крайне быстрыми техническими переменами.

И поэтому я надеюсь, что ИИ-революция приведет к значительному повышению тренда производительности. Выгоды от темпов роста производительности на уровне 5% или 6% (что намного быстрее, чем 3% во время интернет-бума) явно перевесят издержки, учитывая способность нашей системы смягчать и преодолевать сопутствующие шоки.

«Креативное разрушение» создает, а не только разрушает. Хотя политика США пропитана ностальгией по воображаемому безмятежному прошлому, мало кто реально захотел бы вернуться в 70-е, если бы имел такую возможность. И то же самое можно будет сказать о людях, которые будут жить через много лет — десять, двадцать, тридцать и так далее.