Женщина в море: как Асель Баймуканова исследует каспийских тюленей
Продолжительность жизни нерпы уменьшилась с 50 до 32 лет
Тюлень — единственное морское млекопитающее Каспия и хищник на вершине его пищевой цепи, по состоянию его популяции ученые судят о здоровье всего моря. Именно поэтому данные о каспийской нерпе (так по-научному называется тюлень) важны не только для экологов, но и для рыболовства, нефтегазовой отрасли, судоходства и государственной политики.
Но сам индикатор тревожный: численность вида сократилась минимум на 90 % за время промыслового освоения — с 1–1,6 млн особей в 1867 году до примерно 100 тыс. к 2005-му. Свежие авиаучеты на островных лежбищах северо-восточного Каспия показывают, что снижение продолжается: если весной 2022 года было зафиксировано 62 105 особей, то уже осенью 2023-го — 44 573.
С 2015 года эти данные собирает Асель Баймуканова — докторантка КазНУ им. аль-Фараби и научный сотрудник Института гидробиологии и экологии. За это время она провела более 30 экспедиций на Каспий и три полевых выезда на озеро Маркаколь в Восточно-Казахстанской области.
Запутавшийся тюлень
Асель Баймуканова — дочь известного ученого-ихтиолога, но для себя она не рассматривала карьеру в морской биологии. Она окончила бакалавриат по специальности «иностранная филология». Но в 2012 году, получив диплом, оказалась на распутье, не понимая, в каком направлении двигаться дальше. «В это время мой отец, Миргалий Баймуканов, учредитель и директор Института гидробиологии и экологии, завершил съемки нерестового поведения маркакольского ленка и предложил мне заняться монтажом видеоматериала об этом виде. В итоге вышел фильм «Символ озера Маркаколь», который высоко оценили ученые, занимающиеся поведением лососевых. Тогда я думала, что задержусь в этой сфере всего на пару лет», — говорит Баймуканова.
Свое решение Асель изменила в 2015 году, когда она впервые смогла подплыть к тюленям и снять их прямо с воды.
«В заливе Кендирли меня накрывало адреналином и счастьем. Я подплыла к группе тюленей и увидела одного, запутавшегося в сети. Сначала подумала, что он мертв, но затем он начал двигаться — задыхался. Я поняла, что он не выживет, а поймать мне его было невозможно. После этого я несколько дней не могла спать. Именно тогда пришло осознание: я больше не хочу быть просто зрителем с камерой. Я хочу находиться рядом с этими животными как профессионал. С тех пор документалистика стала для меня одним из методов научной работы», — рассказывает героиня.
В том же году она также вошла в состав казахстанской группы исследователей каспийского тюленя, а с 2018 года, поступив в магистратуру КазНУ, начала профессионально изучать экологию поведения тюленя — направление, которое впоследствии привело ее в докторантуру того же университета.
Как устроена экспедиция
Первый этап подготовки к полевому выезду начинается задолго до выхода в море. «Сначала мы работаем в лаборатории: составляем карты и смотрим по спутниковым снимкам, где могут лежать тюлени, особенно в мелководной северо-восточной части Каспия. Это занимает несколько дней, а затем мы следим за ледовым покровом и погодой — лед должен полностью сойти, прежде чем можно выйти в море», — говорит Баймуканова.
Само планирование — от научной программы до финансирования — растягивается на три года. «Разрабатывается научная программа, затем составляется список оборудования, формируется коллектив исследователей и рассчитывается бюджет. Каждая строка сметы неоднократно просматривается и часто сокращается. В последние годы мы подаем проекты на конкурсы под эгидой правительства РК, а также направляем заявки в другие организации, но финансирование на реализацию получаем не всегда», — продолжает Асель.
Дальше начинается бюрократический этап. «Каждый год с января мы оформляем разрешительные документы: вдоль побережья Каспия проходит пограничная полоса и без разрешения выходить в море не может никто. Если весной планируется отлов тюленей, процесс усложняется — биологическое обоснование для постановления правительства мы готовим уже с сентября предыдущего года», — объясняет Баймуканова.
За две недели до выхода в море начинаются финальные сборы. «В последние годы мы двигаемся всегда в паре: одна лодка исследовательская, другая — сопровождающая, логистическая с запасом топлива, воды, продуктов и палаток», — уточняет она. К нынешней связке из двух плоскодонных лодок, купленных три года назад за 10 млн тенге, команда пришла не сразу: десятью годами ранее опробовали судно на воздушной подушке за 17 млн тенге, а еще через три года — аэроглиссер за 20 млн, но оба варианта оказались менее удобными на мелководье.
После экспедиции работа продолжается — уже в лаборатории. «В полевых условиях мы ведем визуальные наблюдения, оцениваем численность тюленей на лежбищах с помощью дронов и собираем пробы для экологических исследований. Сегодня для этого уже недостаточно простых дронов, которыми мы пользуемся до сих пор, — нужны профессиональные модели, способные преодолевать сотни километров, а их стоимость достигает 50–60 млн тенге», — говорит Баймуканова. Вернувшись в лабораторию, она вместе с другими исследователями занимается обработкой массива данных, включая создание этограмм — полных каталогов поведенческих актов животных. Такая работа требует и соответствующей технической базы: по словам Асель, специальные микроскопы для исследования микропластика в экосистеме Каспия стоят от 200 млн тенге.
32 года жизни вместо 50
За 11 лет работы Баймукановой и ее коллегам удалось сделать то, чего в Казахстане не было прежде: собрать профессиональную команду исследователей каспийского тюленя. По ее словам, до 2015 года они работали в рамках международных исследовательских групп скорее как специалисты-логисты: в стране фактически не было людей, профильно занимающихся морской биологией. «Сейчас наш коллектив вырос в разы: если раньше в поле выезжали вчетвером, то прошлой весной — уже 13 человек», — говорит Баймуканова.
При этом дефицит кадров остается острым и с каждым годом становится заметнее. «Отдельной специальности «морской биолог» в стране по-прежнему не существует. Зоологов готовит только КазНУ им. аль-Фараби, но туда идет мало абитуриентов: молодому человеку сложно выбрать профессию, где неясно, будет ли работа и зарплата через год», — объясняет она.
Несмотря на нехватку специалистов, работа коллектива дала измеримый результат — точные данные о лежбищах и миграции тюленя. «Мы задокументировали, как образуются новые места обитания взамен исчезающих, выяснили, что максимальный возраст тюленя сейчас едва достигает 32 лет — раньше особи доживали до 50, — и пришли к ряду других выводов», — добавляет Баймуканова.
Есть и административная сторона: в 2017 году Институт гидробиологии и экологии разработал рекомендации по сети особо охраняемых природных территорий при поддержке ученого совета Научно-производственного центра рыбного хозяйства. Спустя годы, в 2024-м, на их основе появился государственный резерват «Каспий итбалығы». А среди выдвинутых предложений команды — реабилитационный центр в его зоне, для запуска которого еще предстоит найти не только государственные, но и частные средства.
Выросла и публикационная активность группы: исследователи начали активно печататься в последние три года — одной из ключевых работ стала статья о регрессии Каспийского моря в международном рецензируемом научном журнале Frontiers in Marine Science. По словам Баймукановой, в исследование вошли данные с 1995 года, включая учеты численности за весну и осень 2020, 2022 и 2023 годов. «Мы установили, что уровень Северного Каспия упал на 2,28 метра, береговая линия сместилась на запад в среднем на 44–164 километра, а площадь островов сократилась более чем в 15 раз», — делится она данными.
Помимо экспедиций Асель занимается просветительской деятельностью: на счету команды уже 10 документальных фильмов, а сама она ведет социальные сети, рассказывая своей аудитории о проблемах Каспия и жизни тюленя.
Мусор, который губит тюленей
«Мы работаем по механизму программно-целевого финансирования. Если оценивать в пропорциях, гранты Комитета науки Министерства науки и высшего образования и Комитета рыбного хозяйства формируют в последние годы практически 100 % бюджета экспедиций», — говорит Баймуканова.
Ученым очень нужна поддержка бизнеса — прежде всего нефтегазового сектора, с которым отношения у команды складываются в рамках отдельных проектов. «С 2019 по 2023 год компания «Тенгизшевройл» поддерживала сбор брошенных сетей и морского мусора на побережье Тупкарагана и Тюленьих островов — за пять экспедиций собрано почти 17 тонн одних только сетей и около 40 тонн мусора», — уточняет Баймуканова.
По экспертным оценкам, если не проводить постоянный мониторинг и не предпринимать мер по охране местообитаний, риск массовой гибели тюленей может составить около 4 тыс. особей ежегодно, а за три года — порядка 12 тыс., продолжает Асель. «Ущерб от гибели одной особи по казахстанскому законодательству составляет 193 месячных расчетных показателя, это около 835 тыс. тенге в 2026 году. Таким образом, экономический эффект от снижения смертности и сохранения местообитаний за три года оценивается более чем в 10 млрд тенге», — подсчитала Баймуканова.
Нерпы, рыбаки и нефтяники
Ценность собранных данных выходит далеко за пределы экологии, затрагивая и рыболовную отрасль. «Северный Каспий мелеет и регрессирует, острова смещаются и исчезают, а вслед за ними уходят и лежбища тюленей. По нашим наблюдениям, они постепенно сдвигаются севернее, туда, где ведется активное рыболовство, а значит, зоны интересов тюленей и рыбаков будут пересекаться все сильнее. При этом наши показатели по рациону животных не дают рыбакам повода для конфликта: тюлень питается преимущественно мелкими видами — бычками и атериной, а ценная промысловая рыба занимает в его питании минимальную долю, то есть он не является пищевым конкурентом рыболовства в том смысле, в каком это иногда преподносится», — настаивает Баймуканова.
Нефтегазовым компаниям научные сведения необходимы там, где их деятельность физически пересекается с местами размножения тюленей. «Хороший пример — исследование воздействия ледоколов на тюленей, которое мы провели при содействии оператора месторождения Кашаган. Оно дало конкретные рекомендации: снижать число ледокольных рейсов в критический период размножения, прокладывать маршруты в обход скоплений тюленей по данным аэроучетов, использовать наблюдателей на борту и тепловизоры ночью», — перечисляет Баймуканова. По ее словам, компания прислушалась к части этих рекомендаций и внедрила их в работу.
Женщины в поле
Одним из главных препятствий для женщин в науке, по наблюдениям Баймукановой, часто становится не отношение внутри команды, а сам доступ к экспедиции. «В других организациях женщинам сложнее попасть на полевые выезды — их туда просто не берут. Это не всегда открытая дискриминация, чаще это негласное решение руководителя экспедиции, где женщине изначально не предлагают место. А если специалист не может выехать в поле и собрать свой собственный материал, то он оказывается в зависимости от чужих данных, а значит, и в более слабой профессиональной позиции», — объясняет она. Сама Баймуканова с этим барьером не сталкивается — работает в команде с отцом, дядей и сестрой и называет это привилегией.
Но даже такая поддержка не отменяет того, что экспедиции для морского биолога — это в первую очередь тяжелый физический труд. «Оборудование — бинокли, объективы, камеры — приходится тащить на себе по 300–400 метров, а, чтобы не побеспокоить тюленей, иногда нужно ползти. Когда начинается внезапный шторм на острове и нужно срочно спасать оборудование от прибывающей воды, в такие моменты неважно, мужчина ты или женщина — все впрягаются в работу. Был случай, когда мы вдвоем с отцом перетаскивали лодку, застрявшую на мели», — рассказывает Баймуканова.
Есть у экспедиций и психологическая цена. «В 2026 году я столкнулась с сильным внутренним кризисом, когда гуляла по острову и увидела, как сильно он изменился. В 2022 году, когда мы впервые приехали в район морского участка Прорва, это была совсем маленькая песчаная отмель, где мы снимали тюленей с дрона. Во время нагона воды эти островки заливало, и тюлени оставались без места для линьки. Сейчас мы уже буквально жили на этом острове, настолько большим он стал из-за обмеления. Похожий кризис был и в 2017 году, когда мы столкнулись с массовой гибелью тюленей — тогда нашли 365 туш, и все это происходило под пристальным вниманием прессы с обвинениями в сокрытии реальных цифр смертности. Когда видишь такое своими глазами, спрашиваешь себя: а что делать дальше, в чем смысл всего этого?» — признается героиня.
