Почему государство хочет трансформировать Фонд проблемных кредитов

Есть институты, которые создаются не для роста, а для санитарной уборки. АО «Фонд проблемных кредитов» — именно такой случай. Его историческая функция состояла не в том, чтобы превратиться в успешную рыночную компанию, а в том, чтобы абсорбировать убытки банковского сектора, вынести токсичные активы за пределы балансов банков и принять на себя тот удар, который сама система уже не могла держать.

Если смотреть на отчетность фонда, созданного еще в 2012 году, и на политические сигналы последних лет, то напрашивается вывод: свою основную миссию фонд, по всей видимости, уже выполнил. Это видно хотя бы по масштабу накопленного отрицательного эффекта. Согласно консолидированной отчетности (здесь и далее будут идти ссылки на отчетность), в 2024 году резерв по условному распределению у фонда составлял минус 3,54 трлн тенге.

По сути, это и есть финансовый след той самой операции по «вынесению боли» из банковской системы: государственный институт принял на себя удар примерно в 3,5 трлн тенге.

Почему образовалась такая гигантская цифра? Потому что фонд во многих случаях покупал проблемные долги не по той стоимости, которую рынок считал реальной, а по цене, которая отражала номинал или политически заданную стоимость сделки. В отчетности это прямо описывается как разница между стоимостью приобретения проблемных активов и их справедливой стоимостью на момент первоначального признания. Если упрощать до бытового примера, это выглядело примерно так: у банка на балансе висит кредит под залог квартиры на $1 млн, но реальная стоимость этой квартиры, с учетом дефолта заемщика, состояния актива, ликвидности и судебных рисков, уже не $1 млн, а условные $100 тысяч. Если такой актив выкупается по цене кредита, а не по реальной текущей стоимости, разница не исчезает — она просто переезжает в баланс фонда.

Куда ушли деньги?

ФПК по сути помог всего двум финансовым институтам.

Во-первых, БТА Банку в рамках сделки по слиянию БТА/Казком/Народный Банк. В 2017-м ФПК выкупил активов на сумму в 2,6 трлн тенге. При этом в том же году была произведена независимая оценка выкупленных активов, которая составила 267 млрд тенге. Соответственно «разница» в размере 2,4 трлн тенге по сути была абсорбирована государством.

Во-вторых, Цеснабанку, который получил в 2018 и 2019 годах двумя траншами 450 и 604 млрд тенге соответственно. Стоимость этих активов были оценены в 45 и 118 млрд тенге соответственно. И как закономерный итог — государство взяло «разницу» в размере 491 млрд тенге на себя.

Что было дальше?

Далее, ФПК постарался «выжать» из проблемных активов побольше средств, чтобы минимизировать убытки государства. Однако, по всей видимости, и государство, и в самом фонде прекрасно понимали, что много денег этот процесс не принесет.

Конечно, старый портфель может еще приносить деньги: через взыскания, реструктуризацию, продажу залогов, процентные доходы, отдельные переоценки. Но это уже не история нового роста. Это история доработки остатков. В итоге активы фонда сократились с 352,4 млрд тенге в 2020 году до 245,7 млрд тенге в 2024-м. Права требования, учитываемые по амортизированной стоимости, снизились со 153,8 млрд тенге в 2022 году до 117,3 млрд тенге в 2024-м. Максимальная подверженность кредитному риску тоже уменьшилась.

Это типичная траектория структуры в режиме runoff: портфель не оживает, а медленно сжимается. Да, в какой-то момент на цифры можно было посмотреть с осторожным оптимизмом. В 2022 году фонд вышел в плюс, показав около 9,5 млрд тенге чистой прибыли. В 2023 году результат улучшился до 22,0 млрд тенге. Но уже 2024-й показал, насколько непрочна эта динамика. Чистая прибыль упала до 4,0 млрд тенге, а операционная картина стала заметно хуже: при выручке около 11,75 млрд тенге фонд получил валовый убыток 18,2 млрд тенге из-за резкого роста себестоимости. То есть даже положительный итоговый результат все меньше напоминал признак крепкого бизнеса и все больше — остаточную доходность на убывающем портфеле.

При этом было бы неправильно говорить, что фонд ничего не сделал. Наоборот, как антикризисный институт он оказался эффективнее, чем кажется его сегодняшним критикам.

По данным ФПК на 1 января 2026-го, фонд реализовал имущество на 92,7 млрд тенге, включая 2 191 объект, которые продали через электронные торги, и 1 923 объекта, которые передали в госсобственность. В бюджет от реализации имущества налогоплательщиков перечислили почти 6,6 млрд тенге. У фонда находится на обслуживании 26 проектов по 7 заемщикам на общую сумму государственных гарантий более 2 трлн тенге. Но и этот факт работает скорее в пользу главного тезиса: ФПК был полезен как механизм стабилизации и утилизации кризисного наследия, а не как инструмент будущего рыночного роста.

На мой взгляд, важнее другое. Государство само постепенно стало вести себя так, будто понимает: прежняя миссия фонда близка к завершению. Еще в 2022 году власти обсуждали расширение его полномочий — в частности, на реализацию имущества по таможенной задолженности. Уже тогда это выглядело как попытка придумать фонду новую роль, потому что старая — банковская расчистка — постепенно теряла масштаб.

В 2025 году этот же поиск нового смысла стал еще заметнее. Правительство, единственный акционер ФПК, решило передать акции Инвестиционного фонда Казахстана в оплату размещаемых акций ФПК. Официальное обоснование звучало рационально: усилить работу по взысканию долгов и реализации активов через опыт и механизмы фонда. Но если перевести с бюрократического языка на человеческий, смысл выглядит так: государство уже не рассчитывает, что старый банковский портфель сам по себе обеспечит долгую и осмысленную жизнь фонду, и потому пытается загрузить его новой функцией и новым контуром активов.

А уже в 2026 году эта логика вышла в открытую политику. Депутат Мажилиса Татьяна Савельева предложила трансформировать или ликвидировать фонд, указав, что структура, созданная как временный антикризисный инструмент, продолжает работать без четких сроков завершения деятельности. Среди претензий — низкая эффективность управления активами, отсутствие понятных KPI, накопление части доходов на счетах фонда, вопросы к административным расходам и торможение развития частного рынка стрессовых активов. Особенно «больно» звучит критика торможения вторичного рынка стрессовых активов, так как банковский сектор должен научиться перерабатывать «стрессовые активы» без bail-out со стороны государства, если мы говорим о «внекризисном» режиме работы.

Это уже очень серьезный сигнал: государство и парламент, похоже, перестали смотреть на фонд как на незаменимый институт.

Именно поэтому главный вопрос сегодня — не в том, «можно ли еще выжать что-то из старого портфеля». Что-то выжать, конечно, можно: взыскать, реализовать, доначислить, реструктурировать, вернуть еще несколько траншей государству. Вопрос в другом: нужно ли ради этого сохранять фонд в его прежнем виде. Он был создан, чтобы принять удар, и этот удар он принял. Банковский же сектор получил шанс вынести часть кризисной боли за пределы системы. Государство частично вернуло деньги. Остаточный портфель сокращается. И если эта оценка верна, то реформирование фонда — не признак его провала, а, скорее, естественное завершение его исторической функции.