Миф о свободном рынке: как на самом деле строилась экономика США

НЬЮ-ЙОРК — Этим летом, когда Соединенные Штаты отмечают 250-летие подписания Декларации независимости, настал самый подходящий момент, чтобы разобраться с одним из величайших мифов американской экономической жизни, что процветание страны было построено на капитализме свободной конкуренции. С самого момента своего основания США использовали гибридную модель, при которой государство направляет, субсидирует и время от времени спасает частные предприятия в интересах национальных приоритетов. Хотя в преобладающей исторической интерпретации часто воспеваются свободные рынки, сама политика государства была гораздо более прагматичной.

Эта история начинается не с программы реформы здравоохранения Барака Обамы и даже не с «Нового курса» Франклина Д. Рузвельта 1930-х годов, а с самой первой администрации США при Джордже Вашингтоне. В 1791 году министр финансов Александр Гамильтон представил Конгрессу документ, который, пожалуй, можно назвать первым в мировой истории правительственным документом, содержащим систематическое интеллектуальное обоснование промышленной политики. В своем «Докладе о промышленности» он отметил, что зарождающиеся отрасли в США, в частности текстильная и швейная, не смогут эффективно конкурировать с устоявшимися британскими производителями без государственной защиты. Он предложил использовать тарифы и субсидии для развития отраслей будущего.

Гамильтон проиграл эту битву, когда Конгресс, все еще ориентированный на аграрную экономику, отложил рассмотрение его доклада. Но в конечном итоге он выиграл войну, поскольку его идеи впоследствии определили американскую экономическую политику на весь следующий век. «Американская система» Генри Клея наряду с протекционистскими тарифами, которые способствовали индустриализации Севера, и федеральными земельными грантами, на средства которых были построены трансконтинентальные железные дороги, — во всем этом прослеживался интеллектуальный отпечаток Гамильтона. Оказывается, промышленная политика была изобретена не в Брюсселе, Пекине, Токио или Москве.

Этот прагматизм, заложенный в основу страны, никогда не исчезал. В XX веке холодная война сформировала военно-промышленный комплекс. DARPA изобрела интернет, НАСА разработало, а затем передало в коммерческое использование технологии, которые определили развитие целых отраслей, а федеральные контракты на закупки десятилетиями поддерживали американские аэрокосмический и полупроводниковый секторы. Система межштатных автомагистралей, построенная при Дуайте Эйзенхауэре, была не только одной из крупнейших инвестиций в инфраструктуру в истории; она также стала решающей федеральной субсидией для автомобильной промышленности. А когда разразился финансовый кризис 2008 года, правительство приобрело доли участия в банках и автомобилестроительных компаниях, в очередной раз пойдя наперекор ортодоксальным принципам свободного рынка.

Тем не менее миф о «либеральной» Америке оказался удивительно живучим, функционируя почти как национальная религия, даже когда практика расходилась с этим кредо. Более того, та же самая ортодоксия, продвигаемая через доминируемый США Всемирный банк и USAID, порой служила препятствием для практического экономического развития в других странах.

В недавней научной статье «Соединенные Штаты как страна, проводящая активную промышленную политику» Цзяньдун Цзю, Юанькунь Ли и я документируем этот разрыв между риторикой и реальностью. Мы систематически проанализировали все 12 167 законов Конгресса и 6030 указов президента, принятых в период с 1973 по 2022 год, используя крупные языковые модели для выявления мер, которые целенаправленно изменяли экономическую структуру в сторону, противоположную принципам lаissez-faire. Результаты поразительны.

Мы выявили 267 законов Конгресса и 187 президентских указов, содержащих значимые новые меры промышленной политики. Это более девяти новых директив в области промышленной политики в год на протяжении полувекового периода, и эта тенденция сохраняется независимо от того, какая партия контролировала Белый дом или Конгресс. Каждый президент — от Ричарда Никсона до Джо Байдена — провозглашал новые меры промышленной политики. Разница между двумя партиями заключалась в степени, а не в сути.

Наше исследование также выявляет некоторые интересные особенности промышленной политики США. Например, мы обнаружили, что американские политики исторически встраивали «ограждения» в меры экономического вмешательства. Около 59% всех законов и указов в области промышленной политики содержат явную дату истечения срока действия, причем средний срок составляет примерно четыре года. Многие из них явно позиционируются как пилотные программы — эксперименты, которые можно свернуть в случае неудачи. Некоторые включают условные триггеры: например, преференции при закупках в рамках программы Buy America применяются только в том случае, если цена на внутреннем рынке не превышает 125% от цены на международном рынке. Если неэффективность становится слишком большой, субсидия прекращается.

По мере того как Америке исполняется 250 лет, маятник заметно качнулся обратно в сторону явного государственного капитализма. Закон «О чипах и науке» (CHIPS and Science Act), Закон о снижении инфляции (Inflation Reduction Act) и агрессивные тарифы, введенные как президентом Дональдом Трампом, так и Байденом, не представляют собой серьезных качественных отклонений от американской традиции.

Однако в текущих дебатах между теми, кто видит в этом ползучий социализм, и теми, кто требует более справедливого распределения доходов, существует риск упустить из виду более длительную преемственность. США никогда не были экономикой чистого lаissez-faire. С самого начала это было государство, готовое стратегически использовать свою власть, что оно считает провалом lаissez-faire, при этом сохраняя конкурентоспособный частный сектор в качестве двигателя роста и инноваций.

Настоящий секрет экономического успеха США за последние 250 лет заключается не в догматической приверженности ни рынкам, ни государству. Это прагматичная готовность использовать и то и другое. По мере того как страна смотрит в будущее, этот прагматизм может стать одним из ее важнейших наследий.