Казахстан: проектов больше, чем денег
Почему в страну не идут крупнейшие мировые инвестфонды
Рейтинг страны вырос, МФЦА привлекает миллиарды, но крупнейшие мировые фонды так и не пришли. Чего не хватает, объясняет CEO EA Group Holding Ерик Аубакиров.
У нас уже есть английское право, рейтинг только что поднялся до BBB. При этом Blackstone и KKR в июле зашли в Кувейт на $16 млрд. А почему у нас их до сих пор нет?
— Потому что суд и рейтинг облегчают инвестиции, но сами по себе не являются причиной вложить деньги и не повышают доходность сделки. Инвестиционный комитет большого фонда задается одним вопросом: кто до нас там заработал и вышел?
Возьмите тот же Кувейт. Blackstone, KKR и Brookfield пришли не на рейтинг. Им предложили конкретный актив: права на трубопроводную сеть на 20 лет, плательщик — государство, денежный поток есть с первого дня. Готовая сделка с готовым потоком. А офис Blackstone объявил уже после сделки. Порядок такой: сначала сделка, потом офис.
У нас сделки такого размера и такой структуры на столе пока нет. Есть возможность войти. Нет предложения, ради которого стоит войти.
На что смотрит крупный инвестор, выбирая страну?
— На четыре вещи.
Первая — сохранность денег: право и суд. Здесь у нас все построено. В МФЦА отдельный суд, работающий по английскому праву. В нем уже разбирали сотни споров на несколько миллиардов долларов с участием десятков стран.
Вторая — страновой рейтинг. Миллиардную сделку без международного синдиката не закрыть, и любой крупный банк сначала оценивает страновые риски. В августе S&P подняло рейтинг Казахстана с BBB- до BBB, такого уровня мы не видели с 2016 года.
Третья — история экзитов.
Четвертая — предсказуемость на весь срок жизни фонда: валюта и преемственность договоренностей. Фонд живет много лет, и ему нужно, чтобы условия и все договоренности сохранились до момента выхода.
По первым двум пунктам мы, как страна, выглядим хорошо, и это большая работа, ее стоит признать. Третий и четвертый законом не принимаются. Их зарабатывают сделками и временем.
Но инвестиции в страну идут: $20,5 млрд за прошлый год. Этого мало?
— Общий приток иностранных инвестиций действительно вырос. Но важно еще смотреть на репатриацию прибыли, возврат кредитов и вывод капитала. И вот в этом году мы впервые за долгое время отдали в итоге больше, чем получили. Чистый приток ушел в минус на $0,9 млрд, в основном из-за нефтегазового сектора.
Я не считаю это провалом. Просто закончился большой цикл: проекты расширения Тенгиза достроены, добыча на новом заводе идет с января 2025-го. Тридцать лет длинные деньги приходили в страну через нефть. Теперь вопрос в том, что придет им на смену.
Собственной глубины капитала нам пока не хватает. Объем кредитов частному сектору у нас составляет около 26% ВВП. А, например, во Вьетнаме, с которым нас могут сравнивать, — 125%. Поэтому проектов у нас больше, чем денег.
А есть истории, где крупный инвестор зашел, заработал и вышел?
— Такие истории есть, но их немного.
Первая история — аэропорт Алматы. В 2021 году Kazakhstan Infrastructure Fund, в котором участвует QIC, купил 15% за $30 млн. А в июле 2026-го TAV выкупил эту долю за $133 млн. Это в 4,4 раза больше вложенного. За эти годы в аэропорту построили новый терминал, а пассажиропоток вырос больше чем вдвое, почти до 12 млн человек в год. Весь цикл занял пять лет: инвестор вошел, вырастил актив и вышел.
Вторая — Kaspi. На IPO на Nasdaq в январе 2024-го акционеры, включая фонд Baring Vostok, продали бумаг больше чем на $1 млрд.
Беда в том, что эти истории мы не рассказываем миру как складную последовательность. Каждая сделка прошла отдельной новостью на один день. Аллокатору в Лондоне или Сингапуре никто не показал их вместе и не сказал: посмотрите, здесь входят, зарабатывают и выходят.
Дубай приводят как образец. Что нам стоит у них взять?
— Сначала стоит честно подсчитать сроки. DIFC создан в 2004 году, ему двадцать два года. Сегодня у резидентов DIFC $176 млрд под управлением. МФЦА восемь лет, и, по данным самого центра, через него привлечено $20 млрд. Сравнивать себя с сегодняшним Дубаем несправедливо по отношению к себе. Справедливо сравнивать с Дубаем 2012 года.
Главный урок не в архитектуре, архитектуру мы уже повторили. Дубай после открытия DIFC не сидел и не ждал. Они шли к конкретным банкам и фондам буквально по списку и под каждого собирали сделку, ради которой ему имело смысл открыть офис. Вот этого шага у нас пока не было. Мы построили хороший торговый центр и ждем арендаторов. Но якорного нет, а без якорного остальные не заходят.
Ставка 16,25%, валютные риски. Как с этим вообще продавать Казахстан иностранному фонду?
— Иностранный фонд не занимает в тенге и не считает в тенге. Для него 16,25% — не стоимость его денег, а стоимость денег у местного конкурента. Свою часть он финансирует долларовым долгом, и BBB как раз делает этот долг дешевле.
С валютой так же. Инвестор заходит либо туда, где выручка в долларах или к ним привязана, либо закладывает девальвацию в цену входа. Это не вопрос веры в тенге, это вопрос расчета.
А то, что Нацбанк за год три раза снизил ставку, с 18 до 16,25, и целится в 5% инфляции к 2028-му, — это аргумент про выход, а не про вход. Чем ниже ставка через пять лет, тем дороже актив в момент, когда фонд будет продавать.
Так что ставку и курс валют инвестору продавать не надо. Их просчитывают за две недели. Сделки ломаются совсем не на этом, а на том, что нет понятного выхода.
Куда этот капитал мог бы зайти?
— Не в нефть: туда деньги шли тридцать лет. А все остальное до сих пор живет на том, что построили при Союзе. Для инвестора это хорошая новость: активы уже есть, их надо не строить, а модернизировать — как раз горизонт фонда. За них никто не конкурирует, значит, вход дешевый. Рынки сбыта за границей — значит, выручка в валюте.
Минералы: уран, хром, медь, вольфрам, редкоземы разведаны советскими геологами и не подняты, а западный мир ищет, чем заменить китайские поставки.
Средний коридор: грузопоток вырос втрое за три года, а порты, флот и железнодорожные перевозки уперлись в потолок.
Энергетика: для новых дата-центров нужна новая генерация, а мы и сейчас импортируем электроэнергию.
Сельское хозяйство: мы сейчас вывозим пшеницу как сырье, а продукцию завозим — это при том, что Китай открывает свой рынок.
Кто должен сделать первый шаг: государство или бизнес?
— Оба, и задача у них одна. Самую трудную часть, правила, государство уже прописало. Дальше нужны три-пять новых флагманских сделок по модели аэропорта: глобальное имя, местный соинвестор, понятный выход. QIC уже работает в этой логике. По оценке самой корпорации, на каждый ее доллар приходится 2,1 доллара иностранных, а с начала 2025 года она полностью или частично вышла из шести компаний.
У бизнеса своя домашняя работа: отчетность по МСФО, настоящий совет директоров, прозрачная структура владения. Многие сильные компании сегодня не готовы к разговору с институциональным инвестором. Исправить это можем только мы сами.
Вы управляете инвестиционной группой. Не агитируете ли вы за собственный интерес?
— Интерес есть, и скрывать его было бы странно. Помимо Европы Казахстан — одно из ключевых направлений нашей стратегии.
При этом логика от фамилии управляющего не зависит. Каждый, кто вернет международным LP деньги из Казахстана с доходностью, открывает дверь всем остальным. Большие фонды приходят туда, где кто-то уже заработал, и приходят быстро.
Если одной мыслью: что нужно поменять?
— Единицу измерения. Сейчас мы считаем, сколько привлекли. Считать надо, сколько инвесторов здесь заработали, вышли и вернулись со вторым чеком. И знают ли об этом в Лондоне и Сингапуре.
Суды и законы отвечают на вопрос «безопасно ли?». Возвращаться инвестора заставляет ответ на вопрос «выгодно ли?», и этот ответ дают не законы, а сделки.