Как ответ лауреата Нобелевской премии раскрыл слабое место уранового нарратива

 в

Акции «Казатомпрома» доступны инвесторам через Tabys Pro от Teniz Capital Investment Banking — инвестиционное приложение для работы с ценными бумагами на казахстанском и международном рынках.

Эта статья — не инвестиционная рекомендация, а попытка посмотреть на «Казатомпром» шире: не только как на публичную компанию, но и как на один из ключевых активов Казахстана в мировой атомной архитектуре.

Стою в очереди и выбираю вопрос

25 мая в Алматы состоялась встреча с нобелевским лауреатом по физике Константином Новоселовым. В конце вечера перед ним стояла очередь: люди спрашивали его о теории струн; о дебатах, которые разделяли физиков десятилетиями; о структуре Вселенной. Я встал в очередь с двумя вопросами наготове: один из них — о теории Большого взрыва, на случай, если мой главный вопрос успеют задать раньше меня.

Смысл моего главного вопроса заключался в следующем. Незадолго до этого я опубликовал статью под названием «Почему «Казатомпром» снова становится стратегическим активом». И мне нужен был ответ не от астрофизика, а от физика-практика.

Мой вопрос для Константина Новоселова прозвучал следующим образом: «Возможно ли когда-нибудь сказать, что искусственный интеллект работает на уране?». По его лицу было видно, что этот вопрос ему не совсем понравился. И я уже был готов спросить о Большом взрыве. Но он перебил меня и начал отвечать сам — о тории.

Рынок закладывает урановый сверхцикл

Сначала давайте поговорим о том, почему урановый нарратив силен — в противном случае возражения против него бесполезны. Основным двигателем атомной энергетики является не искусственный интеллект, а климат. Атомная энергия — это базовая генерация без выбросов углерода, и без нее цели углеродной нейтральности к 2050 году недостижимы. На климатическом саммите ООН COP28 в 2023 году более 20 стран — от США и Франции до Японии и ОАЭ — подписали обязательство утроить мировые ядерные мощности к 2050 году. К 2025 году к декларации присоединились новые страны, включая африканские. Ядерный ренессанс больше не прогноз, а политическое обязательство, закрепленное подписями правительств.

На фоне климатической повестки появился второй слой спроса. Центры обработки данных искусственного интеллекта увеличивают потребление электроэнергии и требуют стабильной круглосуточной генерации, которую ни солнце, ни ветер не могут обеспечить. Крупные технологические компании заключают долгосрочные энергетические соглашения с атомными электростанциями и малыми модульными реакторами.

Цифры подтверждают масштаб. В мире сегодня работает свыше 400 реакторов, а пять стран — США, Франция, Китай, Россия и Южная Корея — контролируют около 70% мировой атомной мощности. Мировая потребность реакторов в уране в 2025 году оценивается примерно в 69 тысяч тонн в год. При этом один Казахстан в 2024 году произвел 23 270 тонн урана — почти 39% мировой добычи из шахт. В 2025 году, по оценке World Nuclear Association, производство урана в Казахстане выросло примерно до 25 839 тон, или около 40% мирового объема. По базовому сценарию WNA, к 2040 году глобальная потребность реакторов в уране вырастет минимум до 150 тысяч тонн — более чем вдвое. А если мир всерьез пойдет к углеродной нейтральности, спрос может дойти до 204 тысяч тонн.

Со стороны предложения существует дефицит. Новых месторождений мало, время, необходимое для запуска шахты, измеряется годами, а старые контракты истекают. В 2022 году первичное производство покрывало около 78% потребностей реакторов; к 2024 году этот показатель увеличился до 90% — это означает, что вторичные резервы, которые десятилетиями балансировали рынок, истощаются. Эти две тенденции вместе подпитывают текущий рост. Это не спекуляция, а структурный сдвиг.

«Казатомпром» — не сырьевая история, а звено цепи

И вот здесь Казахстан силен, действительно очень силен. «Казатомпром» — крупнейший в мире производитель урана, и не только объем производства поддерживает его позицию. Казахстан производит примерно 40% мирового первичного урана — больше, чем Канада, Намибия и Австралия вместе взятые. Для сравнения, Соединенные Штаты произвели в 2024 году всего около 260 тонн — это лишь малая часть объема Казахстана.

Урановая инфраструктура полностью построена и функционирует. Существующие реакторы, лицензии, топливные сборки, обогащение, страхование поставок и долгосрочные контракты — все ориентировано на уран. Это рынок стоимостью в сотни миллиардов долларов, который нельзя мгновенно изменить. На строительство реактора в среднем уходит 10 лет; топливный контракт заключается за годы до этого. Спрос существует — от ядерной энергетики и дата-центров — не в будущем, а сейчас.

И выгода Казахстана заключается не только в доходах от экспорта. Контроль над редким ресурсом придает стране геоэкономический вес — место в мировой ядерной цепочке и рычаги влияния, статус поставщика, без которого баланс не складывается. Когда Запад ограничивает доступность российского урана, а Китай строит реакторы быстрее, чем кто-либо другой на Земле, уран Казахстана — это не просто товар, а инструмент влияния. Это один из самых надежных активов страны на горизонте в ближайшее десятилетие.

Лауреат отвечает не про то, что спросили

Ответ Новоселова был не подтверждением, а трещиной в нарративе. По смыслу он ответил так: человечество давно владеет безопасными способами извлекать энергию, а атомные станции выросли из логики 1950-х. Уран изначально был нужен для оружия, а гражданская энергетика из него — стала побочным продуктом той эпохи.

А дальше он указал на альтернативу — торий, элемент, который давно рассматривают как более долгосрочное и потенциально более безопасное решение, чем традиционная урановая энергетика. Это говорил не трейдер и не блогер, а нобелевский лауреат по физике, которого я спрашивал совсем о другом.

Привлекательность тория выходит за рамки аргумента о том, что он «безопаснее урана». Речь идет не о красивой инженерной альтернативе, а о смене самой зависимости.

Урановый цикл — это рынок месторождений, обогащения, долгосрочных контрактов, логистики и ограниченного числа поставщиков. Торий предлагает другую логику. Если страна может преобразовать свои внутренние запасы тория в промышленную энергетическую технологию, она приобретает не просто новый вид топлива. У нее появляется возможность ослабить внешнюю зависимость.

Это особенно важно для Китая. Он строит крупнейший в мире новый ядерный парк, но в то же время остается покупателем урана, в том числе из Казахстана. В обычной логике это укрепляет «Казатомпром». Однако фактор тория предполагает, что Китай пытается застраховать себя от необходимости постоянно закупать сырье в других местах. Таким образом, торий для Пекина — это не академическая экзотика, а элемент энергетического суверенитета.

Для Индии логика еще более ясна. Страна десятилетиями развивает национальную ядерную программу вокруг концепции использования собственных запасов тория. В Индии присутствуют большие запасы тория и сравнительно малые запасы урана. Для нее, следовательно, торий — это не просто топливо будущего, но и попытка превратить геологию в стратегическую автономию.

Топливо на тории может находиться в жидкой солевой среде, работа ведется при низком давлении, а высокая температура позволяет не только генерировать электроэнергию, но и использовать промышленное тепло, водород, химию и энергию для труднодоступных или засушливых районов. Это уже не модернизация старого атома. Это, по сути, другая энергетическая модель.

И это утверждение только начинает формироваться. Экспериментальный жидкосолевой реактор TMSR-LF1 работает в провинции Ганьсу в Китае. Это не коммерческая станция, и она не повлияет на рынок урана завтра. Тем не менее, это большой технологический прорыв: установка с тепловой мощностью 2 МВт использует топливо, обогащенное менее чем на 20% в U-235, и содержит около 50 кг тория. В 2024 году впервые был включен торий, а в ноябре 2025 года работающий реактор на расплавленных солях в Шанхайском институте прикладной физики также смог впервые успешно подтвердить преобразование торий-уранового топлива.

Одной из этих вех станет демонстрационный реактор на 100 МВт тепловой мощности в начале 2035 года. Коммерциализация, если она вообще произойдет, — это что-то из 2040-х годов, а не ближайших лет. Но это уже достаточный сигнал для рынка. Торий не остановит урановый цикл. Он устраняет иллюзию, что зависимость от урана — это вечная вещь.

Почему завтра не наступит завтра

Теперь скептицизм, без которого тема превращается в сенсацию. Сам торий не делится. Чтобы начать цикл разделения, необходим начальный делящийся материал — уран-235, плутоний-239 или уран-233. То есть на входе энергия тория все еще зависит от наследия уранового мира.

В настоящее время нет коммерческой инфраструктуры для тория. Остаются открытыми вопросы, касающиеся строительных материалов, химии расплавленных солей, переработки топлива, лицензирования и обращения с ураном-233. Запад когда-то подошел к этой технологии и отступил перед лицом инженерных ограничений. Путь от первого урана-233 в лаборатории до коммерческой станции исторически измеряется десятилетиями, а не годами. Реактор в Гоби — это доказательство концепции, а не работающий рынок.

Торий не отменяет «Казатомпром»

Отсюда — главный вывод. Торий не закрывает эпоху урана и не обнуляет «Казатомпром». В следующем десятилетии позиционирование компании не просто стабильно — оно сильно, поскольку весь мировой ядерный цикл сегодня физически привязан к урану.

Но торий отменяет кое-что другое: иллюзию, что дефицит урана вечен. Самое неудобное то, что технологическим лидером в области тория и крупным покупателем казахстанского урана является одна и та же страна. Китай учится производить энергию из сырья, которого у него в избытке, а не из того, что он импортирует. Это не угроза на завтра. Это долгосрочная корректировка, которую разумно включить в модель уже сейчас.

Что стоит знать про жемчужину

«Казатомпром» стратегическая жемчужина Казахстана на следующее десятилетие. Это не фигура речи: построенная инфраструктура, дефицитный рынок и геоэкономический вес делают актив сильным до середины 2030-х годов.

И все же ответ Новоселова следует учитывать, как долгосрочную корректировку. Монополия на ресурсы — это не монополия на технологии. А на товарных рынках самое опасное — путать дефицит с вечностью.

Материал не является инвестиционной рекомендацией.