Досым Сатпаев: Что происходит в Иране и как это может повлиять на Казахстан
Известный казахстанский политолог оценивает очередные масштабные протесты в Иране
Специфика иранского пути
В 2015 году мне довелось посетить Иран в качестве участника одной международной конференции, где также выступал Хасан Хомейни — внук покойного аятоллы. И тогда свою речь Хасан Хомейни построил на сравнении разных типов революций, которые прошли в мире за последние столетия. Вспомнил он и французскую, и американскую, и октябрьскую революцию 1917 в Российской империи, а также приход к власти Мао Цзэдуна. И пришел к выводу, что иранская революция 1979 стала самой бескровной и прошла при массовой поддержке народа. Впрочем, оппоненты этой точки зрения могут привести контраргумент, что нескольким миллионам иранцев пришлось эмигрировать из страны и они оказались разбросаны по миру. Ирония судьбы в том, что часть иранской оппозиции сейчас находится во Франции, где когда-то нашел убежище Хомейни перед своим триумфальным возвращением в Иран, а другая часть оппозиции живет в США.
Но сейчас все больше актуализируются два вопроса. Во-первых, не возникла ли в самом Иране новая революционная ситуация, когда верхи уже не могут, а низы не хотят? Во-вторых, не произойдет ли в стране новая смена власти, как это было в 1979 году, но уже под новыми лозунгами?
Кстати, на уже упомянутой конференции, также выступил и экс-президент Ирана Али Акбар Хашеми Рафсанджани, который упомянул значимость революции 1979 для народа. Эти речи немного напомнили СССР с его сакрализацией «Великой Октябрьской социалистической революции», где были свои «апостолы» в лице Ленина со товарищи. В Иране роль Ильича играл покойный имам, аятолла Хомейни, чей культ в стране активно поддерживался, что вызывало недоумение у суннитских государств, которые даже обвиняли Иран в идолопоклонстве. Хотя такая модель, возможно, и помогла Ирану долгое время выдержать мощное внешнее давление и многолетние экономические санкции.
В шиитском Иране со времени исламской революции 1979 была создана политическая схема, где культ личности аятоллы Хомейни сочетался с иллюзией демократии, где одна из лучших в исламском мире систем образования, которая породила активную образованную молодежь, соседствовала с жесткой формой религиозной регламентации. И все это долгое время варилось в соку параллельных структур, где над президентом, парламентом, армией и спецслужбами стояли контролеры в лице духовенства и «Стражей исламской революции», которые также имели свою армию и спецслужбу.
Но по сравнению с сегодняшним днем в 80-х годах прошлого века, при аятолле Хомейни, все социально-экономические проблемы считались сакральной жертвой во имя создания сильного и независимого от западного влияния Ирана. Тогда верхи и низы были объединены одной целью, создать новый Иран и выжить во враждебном окружении. Цементирующей основой было теократическое правление, которое делало шиизм важной частью государственной идеологии. И в недружеском окружении в основном суннитских государств это еще больше объединяло общество и власть в Иране. Как показывает мировой опыт и история человечества, если общество консолидировано на религиозной основе с примесью вождизма, то его довольно трудно раскачать. То есть в Иране долгое время существовал классический мобилизационный тип общества. Но сейчас эта модель общества находится в кризисной ситуации.
Верхи не могут, низы не хотят
В глаза бросается то, что количество протестов и их масштабы в Иране с 2009 года растут. Сейчас наблюдаются уже пятые по счету массовые выступления. И хотя из пяти акций протеста, три начались по экономическим причинам: рост цен, высокая инфляция и в целом разрастание экономического кризиса, на самом деле истинная причина заключается в другом. А именно — в растущем отрыве правящих кругов от народа, в росте коррупции и в снижении доверия к власти в целом. В Иране в 1979 году иранская революция была вызвана набором аналогичных факторов: недовольством авторитарным, коррумпированным режимом шаха Мохаммеда Резы Пехлеви и ростом социального неравенства. Сейчас в Иране, по сути, повторяется похожая ситуация. В стране вызвали скандал коррупционные дела с участием высокопоставленных чиновников и их родственников, которых подозревают в том, что они наживались на санкциях, так как контролировали импортно-экспортные операции и воровали доходы от продажи санкционной нефти. Вряд ли такую ситуацию можно было представить в 80-х годах прошлого века.
Но сейчас между властью и обществом образовалось много трещин. Одна из существенных причин — это ловушка, в которую попадают те системы, где возникает «железный закон олигархии Роберта Михельса». Данный закон гласит, что любая организация (не важно — авторитарная или демократическая) неизбежно трансформируется во власть правящей элиты (олигархии) из-за необходимости лидерства, сложности управления массами и стремления к сохранению власти. При этом, чем крупнее организация, тем меньше в ней демократии и больше олигархических элементов. Демократии в Иране не было изначально, а вот олигархические элементы, связанные с властью, появились, а с ними появилась и масштабная коррупция правящих кругов.
Иран попал и в экономическую ловушку, потратив с 1979 года сотни миллионов долларов на поддержку своих прокси в разных странах, а также на ядерную программу, чтобы укреплять свои геополитические позиции в регионе. То есть в условиях санкций, даже те доходы, которые получала страна от продажи нефти в основном шли на геополитические цели, чем на повышение уровня благосостояния своего населения. И буквально за последний год все эти многолетние колоссальные траты улетели в трубу после того, как Иран потерял своего верного союзника в Сирии в лице Башара Асада, а также после того, как ливанская «Хезболла», в результате израильских ударов лишилась большой части высшего руководства и серьезно ослабла. Кроме этого, по итогам 12-дневной войны с Израилем летом 2025 года был не только нанесен серьезный ущерб иранской ядерной инфраструктуре и другим промышленным объектам, но также серьезно была подорвана иранская военная мощь. И на все эти геополитические провалы наложилось также падение цен на нефть, что наносит серьезный удар по экономике страны. Поэтому, неудивительно, что выбирая между дорогостоящими геополитическими амбициями страны и экономическим благополучием, многие иранцы делают выбор в пользу второго.
Алгоритм падения
Отличие нынешних протестов о того, чтобы было ранее состоит в том, что в этих протестах стали участвовать владельцы магазинов и продавцы на рынках, чтобы выразить свое недовольство очередным резким падением курса иранского риала и взлетом инфляции до 40%. Затем к митингам традиционно присоединились студенты, которые являются стабильными участниками практически всех акций протестов. После революции 1979 года, в Иране уже появилось несколько поколений. При этом нынешнее молодое поколение сейчас либо требует больше свобод и выхода Ирана из состояния перманентной конфронтации с миром, либо делая ставку на национал-патриотизм, который стал размывать религиозную самоидентификацию в обществе. И это стало беспокоить духовенство.
Пока режим демонстрирует устойчивость. Но количество внешних и внутренних ударов по системе растет. При этом, как показывает мировой опыт, крах разных авторитарных политических режимов имеет свой алгоритм. Эффект домино может вызвать любое событие. Но первая костяшка домино начинает шататься, когда правящие круги совершают две самые грубые ошибки. Во-первых, полностью ликвидируют все каналы для выпуска социального пара, который копится и не находит выхода. Во-вторых, когда власть теряет поддержку не столько своих сторонников, но и нейтральных граждан. Ведь традиционно поддержка стабильности любой власти происходит не за счет преданных сторонников. Их обычно не так много. Стабильность обеспечивается за счет нейтральных, которых обычно больше. Они не за власть. Но они и не против нее, так как традиционно сторонятся политики. Они в пограничной зоне. И если власть соблюдает определенные правила игры, то нейтральные в политику не идут и в оппозиционных движениях не участвуют, демонстрируя лояльность, но не преданность. Этого вполне достаточно для власти чтобы поддерживать стабильность. Многие нейтральные даже готовы пожертвовать частью своих прав и свобод в обмен на эффективное госуправление, низкий уровень коррупции и рост благосостояния, заключая некий контракт с властью по формуле «Лояльность в обмен на эффективность». В Иране такой контракт давно не работает.
То есть трещина в любой политической конструкции наступает, когда количество нейтральных резко сокращаться по мере роста неэффективности госуправления в разных сферах. Происходит общественная усталость от псевдореформ, либо от их отсутствия. Сначала это порождает социальную апатию, эскапизм или утечку мозгов, что власть в принципе не воспринимает как проблему. Но со временем когда-то лояльная и неполитизированная часть общества сначала уходит в скрытую протестность, в тихую оппозицию у себя на кухне. И опять же публичное молчание большинства власть по ошибке воспринимает либо как одобрение проводимой политики, либо как признак страха высказать что-то публично. Но на самом деле молчание не признак согласия. В нем скрыта непубличная протестность, которая, рано или поздно, может нарушить цепную реакцию в ядерном реакторе, так как начинается неконтролируемое повышение температуры по причине трансформация прежней пассивности большинства в политический активизм. И список внутренних причин для этого обычно стандартный для многих стран, где это произошло: высокий уровень коррупции, отсутствие ощущения справедливости, отрицательная селекция, олигархия, которая мешает развиваться конкуренции, неэффективные экономические решения, которые приводят к большому количество социально-экономических проблем от роста бедности и безработицы до падения уровня образования и культуры. А поводом для социального взрыва может быть что угодно.
В том же Тунисе катализатором политических изменений послужило самосожжение торговца Мохаммеда Буазизи в знак протеста против беспредела со стороны полиции, а в Непале спусковым крючком стала блокировка социальных сетей.
Возможен ли в Иране венесуэльский сценарий?
С одной стороны, у Ирана есть и схожесть с Венесуэлой. Это два нефтедобывающих государства, которые находятся под санкциями и в состоянии экономического кризиса. Отличие заключается в том, что любая дестабилизация обстановки в Иране тут же вызовет непредсказуемые последствия для всего региона, учитывая то, какое геополитическое место Иран долгие годы занимал на Ближнем Востоке. Еще одним отличием от Венесуэлы может быть то, что силовая смена руководство Ирана гораздо более сложная задача чем в случае с Мадуро. Но гипотетически это возможно сделать, если, как и в случае с Венесуэлой в окружении руководства страны найдутся предатели. Мадуро до такой степени не доверял своему окружению, что роль его личной охраны играли кубинцы.
В Иране власть больше всего опирается на «Стражей исламской революции», которые являются не просто силовой структурой, а состоящей в основном из фанатичных сторонников, глубоко преданных принципам Исламской революции. К тому же, сейчас во многих странах, в том числе в Иране, внимательно анализируют успешную операцию американского спецназа по захвату Мадуро, выявляя и анализируя свои слабые места. То есть фактор неожиданности будет не такой как в случае с Венесуэлой.
И даже если США и примут решение начать силовую операцию против Ирана через попытку захвата руководства страны или его уничтожения, то будут действовать вместе с Израилем в том числе планируя прямую ликвидацию всех ключевых представителей руководства страны посредством точечных ракетных обстрелов, как это было уже отработано во время ликвидации главы Корпуса стражей исламской революции Хосейна Салами в результате израильского авиаудара по Тегерану в июне 2025 года.
При этом для США и Израиля самой важной задачей будет установление быстрого контроля над иранской ядерной инфраструктурой, чтобы отдельные ее элементы не попали в чужие руки. Хотя, скорее всего, для США более выгодный и менее опасный вариант будет связан со сменой руководства страны в результате внутриполитических событий в самом Иране, когда в случае успешной революции можно будет сделать ставку на лояльные силы. Вот только здесь возникает другой вопрос: «Кто будет представлять эти лояльные силы?». Пример с Ираком, Ливией или Афганистаном показал, что такая модель долго не работает.
Эффект домино
В случае с Ираном возникает несколько ключевых проблем.
Во-первых, никто не сможет гарантировать долгосрочную стабильность внутри страны, тем более что такую гарантию США не могут дать даже по поводу Венесуэлы.
Во-вторых, не факт, что значительная часть населения захочет поддержать проамериканское руководство, которое, по их мнению, просто захочет вернуть колониальную модель контроля, как когда-то было при Британской империи. Кто-то, возможно, будет выступать за возвращение в страну Резы Кира Пехлеви, старшего сына ныне покойного последнего шаха Ирана, Мохаммеда Резы Пехлеви. Старший сын сейчас является лидером монархистов в изгнании, проживающим в США. Но опять же его фигура в Иране многих не устроит. Особенно клерикалов.
В-третьих, как и в Ираке после Саддама Хусейна или в Ливии после Муаммара Каддафи, риск раскола страны на разные противоборствующие фракции велик. Пример Ирака довольно наглядный, когда часть бывших иракских военных из армии Саддама Хусейна, сыграли значительную роль в создании ИГИЛ, так как их опыт и навыки были ценны для этой организации. Ведь свержение режима Саддама Хусейна и распад старой армии, привел к переходу части кадров в незаконные вооруженные формирования. В Иране и Ираке также базируются иранские курдские оппозиционные партии, у которых свои политические планы на будущее страны. В Иране действуют и другие разные группировки, включая суннитские джихадистские организации, а также внутренние оппозиционные группы, как, например, «Организация моджахедов иранского народа».
В-четвертых, дестабилизация обстановки в Иране, как одного из крупных игроков на мировом нефтяном рынке может привести к росту цен на нефть, что для Дональда Трампа было бы невыгодным сценарием, учитывая то, что он выступает за низкие цены на нефть, которые, по его мнению, будут помогать американской экономике. К тому же есть риск попытки поджога нефтегазовых месторождений со стороны сторонников бывшей власти, как это было в Ираке.
В-пятых, как и в случае с Венесуэлой, смена власти в Иране при участии США, будет новым ударом по геополитическим позициям России и Китая по аналогии с Венесуэлой, где тот же Китай рискует потерять миллиарды доллары вложенных инвестиций и доступ к венесуэльской нефти. Как и в случае с Венесуэлой, на Китай приходится до 93% всего экспортного объема иранской нефти. И дестабилизация ситуации в Иране будет более болезненным ударом для Пекина, так как доля импорта иранской нефти в Китай составляет около 23-24% от общего импорта нефти, что намного выше, чем доля венесуэльской нефти (4-6%).
Но любая долгосрочная дестабилизация ситуации в Иране может иметь свои вызовы и для Казахстана. В Иране проживает небольшая казахская диаспора, численность которой оценивается примерно в 5-7 тысяч человек, что будет требовать от Казахстана обеспечения безопасности этих людей. Блокировка коридора «Север-Юг» создаст угрозу транспортно-логистическим маршрутам. Нестабильность может свести на нет многолетние усилия Казахстана по выходу к портам Персидского залива (Бендер-Аббас). Дестабилизация также приведет к тому, что казахстанским авиакомпания снова придется менять маршруты и обходить воздушное пространство Ирана, что будет увеличивать время и стоимость полетов. Казахстану также невыгодно терять важный иранский рынок для продажи пшеницы и ячменя. Ведь несмотря на санкции, в прошлом году товарооборот между двумя странами вырос. Увеличатся и геополитические риски в районе Каспийского моря, особенно, если, по те или иным причинам, вырастет напряжение между Ираном и Азербайджаном. В отличие от небольшой казахской диаспоры, азербайджанцы являются крупнейшим этническим меньшинством Ирана, компактно проживающим в северо-западных провинциях страны. Их количество оценивается от 25 до 35 миллионов азербайджанцев. И любая сильная дестабилизация в Иране может привести к негативным гуманитарным и социальным последствиям, увеличив миграционные потоки и повысив риск межэтнических конфликтов.
Что касается краткосрочных выгод от дестабилизации ситуации в Иране, то Казахстан может получить кратковременную выгоду от роста цен на энергоносители в случае перебоев с поставками иранской нефти или эскалации конфликта в регионе. И возникновение любых проблем с поставками иранской нефти на китайский рынок возможно повысит привлекательность Казахстана в качестве поставщика нефти в Китай. На данный момент нефтепровод Атасу — Алашанькоу, который ведет в китайский Синьцзян, имеет пропускную способность около 10 млн тонн в год, но используется не на полную загрузку. В 2025 году через него в Китай было экспортировано только 1 млн тонн казахстанской нефти. Кстати, в конце прошлого года из-за сокращения экспортных мощностей Каспийского трубопроводного консорциума после атак украинских дронов впервые 50 тыс. тонн нефти с месторождения Кашаган были направлены через нефтепровод Атасу — Алашанькоу. Нефть была экспортирована китайской компанией CNPC (около 30 тыс. тонн) и японской Inpex (порядка 20 тыс. тонн).
Однако, с другой стороны, если оценки нефтегазовых экспертов окажутся верны, то в 2026 году ожидается избыток нефтяного предложения на рынке, особенно если увеличатся поставки венесуэльской нефти, что может нивелировать эффект роста нефтяных цен из-за ситуации в Иране. В свою очередь, быстрая стабилизация ситуации после смены власти в Иране и снятие санкций на поставку иранской нефти на мировой рынок приведет к еще большому снижению цен на нефть, что опять же крайне невыгодно Казахстану. Но быстрая стабилизация ситуации в Иране и снятие или сокращение санкций также раскрывает для Казахстана больше экономических возможностей для более активного экономического взаимодействия с этой страной, как с точки зрения использования транспортно-логистического маршрута Казахстан-Иран-Туркменистан (Узень — Берекет — Горган), а также использования иранских портов, так и для выхода на иранский рынок с казахстанской продукцией.
