Страх и ненависть Трампа к Европе
Почему глава Белого дома чувствует себя более комфортно с президентом России, чем, например, с лидерами Франции и Германии
НЬЮ-ЙОРК — В ноябре 2025 года администрация президента США Дональда Трампа заявила в своей Стратегии национальной безопасности, что Европа находится на грани «цивилизационного исчезновения». Это было странное заявление для официального стратегического документа. Еще более странным было общее утверждение, что сегодня главной проблемой для Соединенных Штатов является Европа, а не Китай или Россия. Европейцы, по-видимому, совершают социальное самоубийство, принимая иммигрантов: «Некоторые члены НАТО» обречены стать «преимущественно неевропейскими», предсказывает документ.
Трамп не просто встревожен тем, что, по его мнению, происходит в Европе. Ранее он предупреждал, что иммигранты «отравляют кровь» США.
Ни страх перед возможной гибелью западной цивилизации, ни забота о чистоте крови не являются чем-то новым. Немецкие реакционеры в конце XIX — начале XX века были одержимы этими темами.
В их глазах Запад был слабым, декадентским, поверхностным, материалистичным и подрываемым «расовым хаосом». С другой стороны, жизнеспособный немецкий народ был укоренен в крови и земле и готов был пожертвовать материальным комфортом и даже своей жизнью ради нации. Этот дух, по их мнению, мог спасти Европу от цивилизационного упадка, очистив континент от вредных идей, связанных с французским республиканизмом, а также британским либерализмом и коммерциализмом. Они видели Германию как нацию воинов, противостоящую нациям лавочников.
Эти радикальные немецкие националисты считали США худшим преступником на Западе: страной, где царили либерализм, поверхностный материализм, пристрастие к комфорту, коммерциализм и, прежде всего, «расовый хаос». Они верили, что евреи и другие «низшие» и «нежелательные» расы могли купить гражданство США за горсть долларов.
Сейчас происходит своеобразный сдвиг в перспективе. Нынешнее руководство Америки определяет себя в противовес европейскому либерализму, относительной открытости для иммигрантов, верховенству закона и отсутствию воинственного духа. И так же, как некоторые немецкие националисты начала XX века рассматривали Россию (позже Советский Союз) как полезного союзника против более либеральных европейских стран, администрация Трампа рассматривает Россию и Венгрию как друзей, объединенных против общего врага.
Есть несколько причин для такой смены ролей. Несмотря на то, что Америка символизировала все, что ненавидели немецкие и другие европейские шовинисты в начале XX века, в США также существовали аналогичные течения антииммигрантского и антисемитского нативизма. В 1930-х годах авиатор Чарльз Линдберг, как и реакционный радиоведущий отец Чарльз Э. Кофлин и несколько политиков-республиканцев, поддерживал изоляционистскую и расистскую программу «Америка прежде всего». Но «Новый курс» президента США Франклина Д. Рузвельта и ужасы Третьего рейха Гитлера дискредитировали такие идеи.
Однако движение Трампа MAGA (Make America Great Again, «Сделаем Америку снова великой») превратило эту когда-то дискредитированную идеологию в догму Республиканской партии. Именно поэтому Трамп чувствует себя более комфортно с президентом России Владимиром Путиным, чем с демократическими европейскими лидерами, такими как канцлер Германии Фридрих Мерц или президент Франции Эммануэль Макрон. Он восхищается тем, как Путин осуществляет свою грубую, неограниченную власть, и разделяет его идеологическую враждебность к либеральным идеям.
Антиевропейский пыл MAGA также является популистской реакцией на привязанность образованных американских элит к европейскому стилю и высокой культуре. Эта склонность рассматривается, не всегда без оснований, как проявление снобизма, пренебрежительного отношения к «обычным американцам», которые, как и нынешний президент, предпочитают гамбургеры фуа-гра.
Но есть более древняя и глубокая причина, по которой Европа вызывает особую ненависть не только у сторонников MAGA, но и у крайне правых поклонников Трампа на континенте. Немецкие нативисты, а также националисты других стран, разделяющие их взгляды, привыкли ассоциировать франко-британско-американский либерализм с римским империализмом, который рассматривался как попытка навязать общие правила разрозненным европейским племенам. Такие наднациональные империи стремились к своеобразному универсализму, при котором люди определялись по гражданству, а не по крови.
Европейский Союз в некотором смысле является естественным наследником Римской империи. То же самое можно сказать и о Pax Americana — «международном порядке, основанном на правилах», навязанном США, — ценности которого многие американцы считали универсальными. Но неформальная империя США опирается на подавляющую военную силу, тогда как ЕС, находящийся под защитой американских воинов, является союзом торговцев.
Смысл существования послевоенного европейского единства заключался в предотвращении новой войны путем замены националистических страстей коммерческими интересами. ЕС — это ни что иное, как сообщество, основанное на правилах. В его основе лежит закон, а не этническая принадлежность. Именно поэтому правые политики, такие как Герт Вилдерс в Нидерландах и Найджел Фарадж в Великобритании, ненавидят этот блок. В то время как Трамп делает все возможное, чтобы подорвать верховенство закона в своей стране, его внешняя политика направлена на то, чтобы воспитать «патриотов» — а именно крайне правых — для того, чтобы они сделали то же самое в Европе во имя прекращения ее «цивилизационного упадка».
В результате либеральная Европа сталкивается с парадоксом. Чтобы защитить сообщество национальных государств, построенное на верховенстве закона и общей торговой системе, ЕС должен быть способен защищаться от попыток его разрушения извне. Это означает, что сообщество торговцев должно привить себе часть того воинственного духа, который оно было призвано искоренить после 1945 года.
